Архів Фонд 1. Український інститут національної пам'яті Опис 7. Усні свідчення про події російсько-української війни, записані у 2016–2018 роках

Інтерв'ю

Усні свідчення Захарова Сергія про російсько-українську війну, записані 06 лютого 2017 року

Интервьюер (И.): Сегодня 6 февраля 2017 года. Интервьюер – Татьяна Привалко. Мы находимся в помещении Украинского института национальной памяти и записываем интервью с Сергеем Захаровым. Представьтесь, пожалуйста.

Сергей Захаров (С.З.): Сергей Захаров, художник, родился в Донецке, жил в Донецке, сейчас нахожусь в Киеве.

И.: Скажите, пожалуйста, когда вы родились и почему для себя выбрали эту профессию, эту стезю?

С.З.: Ну, тут выбор даже не за тобой, а, скорее, за тем, что у тебя проявляется с детства, какие-то вещи, которые отличают тебя от сверстников. Ты начинаешь рисовать, и, собственно говоря, так и пошло, и это какое-то предназначение, то есть ты тут уже не распоряжаешься. Понятно, что я не занимался этим как бы всю жизнь и работал в разных сферах, и бросало в разных направлениях. Но как бы все равно от этого не уйдешь: если ты художник, ты будешь этим заниматься. Профессионально ли, на любительском уровне – это уже другой вопрос.

И.: Сергей, расскажите, пожалуйста, о времени, когда начались события в Киеве, ну, и они примерно в то же время начались и в Донецке: конец осени – начало зимы 2013 года.

С.З.: Ну, у нас чуть попозже. Если говорить о Донецке, Донецк просто был в таком ожидании. В ожидании и в обсуждении того, что происходит в Киеве. И то, что показывалось на экранах телевизора, бурно обсуждалось. И уже на тот момент было разделение на два лагеря. То есть людей, которые осуждали беспорядки какие-то (как они считали), и людей, которые были вдохновлены тем, что наконец-то что-то у нас действительно происходит и есть какая-то консолидация людей, именно народа, который действительно может предпринять что-то и противопоставить свою силу той власти, которая руководила ими.

Ну, и я с большим вдохновением тоже воспринимал эту информацию. Потому что у меня действительно, вот по ощущениям я помню, как какой-то был радостный подъем. Ну, потому что, казалось бы, сколько лет, опять же, той же Независимостью и сколько лет у власти абсолютные проходимцы, и, в конце концов, вот это система, которую, казалось бы, не сломать, она вдруг дрогнула. Потому что происходят такие события, когда действительно люди выходят на главную площадь страны, и это не единицы, это тысячи и тысячи людей. И ты понимаешь, что, наконец-то, сколько нас нагибали, нагибали, а мы вот все-таки встали.

И, я же говорю, на тот период уже какое-то разделение мнений было. Но это было, опять же, на каком-то уровне… Ну, как сказать? Мы следим за новостями из каких-то горячих точек. Киев, конечно, ближе по географии, но все равно это казалось где-то далеко, тем не менее, и на какую-то повседневную жизнь абсолютно это не влияло. То есть так же работали предприятия, всё работало, люди жили обычным вот таким ритмом.

И.: А вот можете сказать, наблюдали ли вы за реакцией жителей города Донецка на события Майдана? Вот вообще или, может быть, вы следили за средствами массовой информации, как они освещали эти события, как ваше ближайшее окружение воспринимало эти события?

С.З.: Ну, я же говорю, было разделение уже, и какие-то осуждения от людей, честно говоря, недалеких. Они такими какими-то мыслили категориями: дескать, вот нас теперь будут заставлять платить за восстановление разрушенного Майдана и за то, что будут ложить заново брусчатку. Ну, что-то вот на таком уровне было. А каких-то более объемных понятий, то есть к чему приведет, допустим, свержение старого руководства и что будет дальше, в принципе, никто не знал.

Я думаю, и в Киеве тоже еще не знали, вообще, какой сценарий их ждет.

Потом же начался Крым, то есть мы начали терять Крым. И было довольно так не за державу, а за себя обидно, потому что у тебя забирают землю. А потом начались уже волнения в самом Донецке. И, честно говоря, после Крыма, когда ты видишь российские флаги у себя в городе. То есть у тебя уже страна-агрессор, получается, забирает часть территории, и люди, которые живут в Донецке, вдруг как-то это воспринимают это положительно.

Понятно, что там на тот момент уже было много «туристов». Потому что, ну, действительно, город не такой уж и большой, а их было видно. Ну, то есть это бросалось в глаза. И, тем более, на слух принимаешь этот акцент российский, то есть есть разница в произношении. То есть я понимаю, что это люди, допустим, приезжие. Их было очень много.

Но, тем не менее, опять же, я не хочу сказать, что донецкая публика не принимала участия. Было очень много людей. Но, опять же, это всё… Ну, вот я буквально недавно смотрел какие-то репортажи, где вот сейчас в прифронтовой зоне люди, находящиеся на украинской территории, корректируют наводку огня врагов. И все они практически в один голос говорят: «Мне было хорошо в СССР». То есть вот этот возврат в СССР, вот это поколение. И у меня тоже друзья вот прямым текстом, с которыми я потом перестал общаться, то есть прямым текстом говорят: «Я хочу в СССР». То есть вот этот путь в СССР. Я так понимаю, что пока последний раб, как у Моисея, не умрет, живший при той власти, когда ему было комфортно в тех нищенских условиях (ну, в принципе, комфортно, да?), пока новое поколение не вырастет. Но дело в том, что вот сейчас новое поколение там вот, за границей, в этих анклавах, оно же растет теперь, опять же, на принципе, им вбивают в голову идеологию СССР, идеологию какой-то сильной руки и так далее.

И.: А вы не спрашивали, какие аргументы у этих людей были: что им нравилось в СССР, почему они хотели возвращения?

С.З.: Ну, для большинства людей, собственно, большинство людей, так или иначе, хотели бы мы этого или нет, но оно составляет инертную массу такую, амебообразную. Т есть так называемая стабильность, какая-то уверенность в завтрашнем дне. Не принимают люди решения самостоятельно, нет у них инициативы, то есть то, что, собственно, движет человечество куда-то вперед – проявление инициативы, поиск нового – это отсутствует для большинства. То есть какое-то комфортное существование. И не более того.

И.: Когда началась аннексия Крыма, а потом уже следовали события на Донбассе, многие говорили, что если бы не было Майдана, то и не было бы войны с Россией. Вот были ли у вас предчувствия, что так будут разворачиваться события, когда, например, стало известно, что Янукович убежал? Было ли восприятие такое, что это будет серьезно, что это дойдет до кровопролития, до жертв таких?

С.З.: Ну, на самом деле, конечно, нет. Потому-то мы, во-первых, очень долгое время жили в мире. То есть для нас какие-то, вообще, вооруженные стычки, война – это что-то из истории прошедшей Второй мировой. И, я думаю, никто не делал такие сценарии. То есть уже когда в городе всё это кипело, были силовые структуры, которые пока они были между двумя огнями, и, казалось бы, если какой-то силовой сценарий был бы, разгоном всё это можно было, ну, действительно на корню как бы потушить.

Но так как, опять же, опираясь, наверное, на опыт Майдана, что если силовики выходят против протестующих и предпринимают какие-то силовые действия, что это уже не очень хорошо. Была скидка, опять же, на это. То есть они стояли между флагами Украины и стояли между флагами России и не принимали участия. Ну, как-то поддерживали еще что-то. Где-то вот уже возле областной администрации было вот это осиное гнездо людей, которые там собирались. Но, тем не менее, казалось, что это ненадолго, это не серьезно. Не то, что несерьезно, но ненадолго. Я даже помню какие-то заявления Губарева, которые печатались на листовках. Мы просто брали себе для хранения. Ну, дескать, на память, что вот у нас вот такое было. На самом деле же этим не закончилось, и потом всё стало намного хуже.

И.: Я читала, что началом оккупации Донецка считают 5 июля. До этого Гиркин и его компания заняли Славянск, Краматорск и так дальше. Я так понимаю, в Донецке в то время было свободно, боевики не заходили в то время в Донецк. Да?

С.З.: В то время уже были люди вооруженные, вооруженные бандформирования, люди в камуфляжной форме ходили с автоматами. Ну, опять же, идет такой человек, рядом стоит человек в форме милиции Украины, и как-то они не замечают друг друга. То есть была вот такая какая-то ситуация – попустительство, во-первых, силовых структур. Потом они, конечно, уже определились. Ну, как определились. То есть эти силовые ведомства были захвачены, и, соответственно, у них был выбор: либо сюда, либо туда. Но на тот момент даже происходили какие-то, по-моему, еще до того как Гиркин покинул Славянск, происходили какие-то вооруженные столкновения. Я помню (ну, я в центре города живу), я вышел из дома, и тут автоматная стрельба – брали штурмом областное УВД. Это были, насколько я знаю, люди «Беса». И стоят машины милиции на то время, которые просто не подпускают к этой зоне людей. То есть остановили движение, они дают возможность штурмовать здание УВД. То есть вот такие ситуации происходили.

И.: Так а почему 5 июня считают началом оккупации?

С.З.: Ну, я просто по датам точно не помню. 5 июня, когда зашли именно со Славянска. Так?

И.: Со Славянска.

С.З.: Ну, потому что на тот момент действительно, в принципе, город не был так как бы… Был свободный въезд-выезд. И на тот момент еще работал железнодорожный вокзал. Стояли блокпосты на выезде, но не было вот какого-то жесткого контролирования. И, в принципе, по городу еще не ощущалось, что ты вот действительно в оккупации. Когда зашли боевики со Славянска, то понял всё. Потому что это была уже военная техника, это было уже очень много людей, действительно пришедших с войны. То есть это люди, некоторые там, не знаю, неместные явно, кавказской национальности и так далее. То есть уже зашли войска, собственно говоря. Если до этого были как бы какие-то вот разрозненные группировки, то после 5-го уже ты понимал, что всё, зашли войска, и ты в оккупации, собственно говоря.

И.: Теперь хочется немножко расспросить о вашей деятельности подпольной. Расскажите от задумки и чем это всё закончилось, пожалуйста.

С.З.: Ну, вот, кстати говоря, я когда делал работу, я думал, во-первых, уже сами боевые действия велись, ну, практически в черте города.

То есть если взять аэропорт, то это часть города Донецка. Очень сильно гремело. То есть было такое впечатление, что сейчас все-таки наши зайдут, и всё закончится. И я когда делал работы, и думаю: не успею много сделать. Мне хотелось очень много сделать. Я хотел, чтобы буквально на каждом углу стояли какие-то изображения. Но я сделал, на самом деле, не так много. Задумка появилась как бы давно, и она зрела, зрела до того момента, как уже я начал всё это реализовывать.

Я собрал там круг каких-то своих товарищей, по-моему, попросил помочь. Но люди отказались. Потому что действительно уже я так понимал, что это опасно. Предлагал другим поучаствовать в какой-то рискованной затее. Но из соображений безопасности они сказали: «Нет, я пас». Но, самое главное, у меня остался один человек, который был необходим. Это был человек с фотоаппаратом, профессиональный фотограф, молодой парень. Он мне все-таки стал помогать. Я понимал, что работы не будут долго висеть, то есть надо фиксировать всё это на фотокамеру. И все в соцсетях сейчас, и вообще самая большая аудитория, которую можно накрыть, – это вот через интернет.

На самом деле, так и получилось. Некоторые работы, которые были вывешены на фасадах, на каких-то решетках, ограждениях, они висели, ну, там буквально, может, даже полчаса-час. Потому что после того как я размещал эти работы, делал обход и смотрел на реакцию людей. Ну, просто было интересно: вот висит работа, что дальше? И где-то буквально возвращаешься, полчаса проходит – всё, работы нет, сняли.

Опять же, кто снимал? Предположить, что это обычный какой-то житель? Ну, для него рискованно снять эту работу, даже куда-то нести, если он захочет, не знаю, кому-то ее отдать, ну, собственно говоря, его могут спросить, где, что, откуда. То есть боевики снимали, во-первых. И я тоже проверял мусорные контейнеры возле тех мест (был такой момент). Я думаю: вот сейчас работу сняли. Что могли с ней сделать? Просто поломать, выбросить в мусорный контейнер. Да? Подходил, смотрел, проверял – нет. То есть они увозили, получается, их с собой.

И.: Вы картон выбирали? Он же ж должен быть…

С.З.: Я брал мебельную плиту. Это плита толщиной сантиметр, довольно прочная, МДФ-плита, и делал на них. То есть они были довольно-таки устойчивые ко всяким невзгодам, их так нельзя было просто порвать. В общем, сантиметровой толщины плита и на них были изображения. Понятно, что формат тоже, он сам собой как бы напрашивался. Потому что на стене что-то рисовать у тебя не хватило бы времени, ты бы ничего не успел сделать. Должна была быть готовая работа и буквально несколько минут на то, чтобы ее разместить.

И.: То есть вы на этой плите рисовали. Да? Обычными красками?

С.З.: Ну да, акриловыми красками.

И.: А инсталляцию о Мотороле и его супруге – это ваш тоже материал?

С.З.: Да. Там, буквально… Ну, я, опять же, не так далеко живу от этого дворца бракосочетаний, где эта клоунская свадьба была. И просто просмотрев видео, было так довольно забавно. И, вообще, я до сих пор не понимаю, как такой персонаж может быть героем у той стороны. Они его сейчас канонизируют и вообще. То есть, настолько вот явно видно, что вот это вот проявление русского мира в его лице. Это человек ниоткуда, человек, во-первых, не наш, не украинец, это пришедший из России боевик. Ну, в общем, где-то так.

И.: Размещение вот таких карикатур, инсталляций, оно воспринимается как форма протеста, своеобразная. А вот вообще протестный дух, он же не просто так рождается. Не каждый человек сможет инициировать и принять участие в таком протесте. Это у вас впервые было?

С.З.: Нет, я не принимал никогда какого-то активного участия в гражданской жизни или в каких-то таких вещах подобных. Но здесь пограничная ситуация: здесь, собственно говоря, я думаю, что большинство людей, которые занимают позицию «моя хата с краю», они больше проиграют, чем определятся в том, что ты знаешь, что это неправильно, ты что-то должен делать. Ну, или хотя бы найти единомышленников, хотя бы какой-то круг и поддержку, где ты бы мог общаться, и, в конце концов, решение все равно придет. Как-то эти люди, так или иначе, они сгенерируют какое-то протестное движение, в любом случае.

И.: А вот это название арт-группы – «Мурзилка» – это тогда еще родилось?

С.З.: Да. Ну, во-первых, я же не мог себе указать. Это первое. Второе: так как арт-группа фактически из меня и фотографа и состояла, желательно, чтобы арт-группа той стороной воспринималась как какая-то большая все-таки массовая группа, которая ведет борьбу.

И.: И сколько всего удалось, сколько вы успели выставить?

С.З.: На самом деле, очень мало. То есть это было восемь работ. Да, восемь работ. Ну, я продолжал еще как раз в день ареста, я готовил новую работу: там Губарев у меня должен был быть. Даже не арест. Я говорю «арест». Арест – это когда есть закон, есть какие-то статьи. Похищение, не арест.

Четыре работы. Я сразу подготовил четыре работы. Ну, это процесс, вообще, как бы партизанской деятельности, он же с опытом приходит. Потому что вот первый опыт, когда сделал сразу несколько работ, выехали на машине рано утром, еще комендантский час был, две работы размещаем, останавливает нас машина с боевиками, проверяют документы. В багажнике лежит две работы. Первая мысль: «Ну, всё. Первый выезд, он будет последним, на самом деле». В багажник, слава Богу, не заглянули. Потом отдышались, разместили эти две работы.

Сразу понимаешь, что неправильно работаем. То есть нельзя возить много работ, надо по одной работе. Делали перерыв – неделя могла пройти, несколько дней – и потом следующая работа. И время уже выбирал дневное. На тот момент город был пустынный. Собственно говоря, как бы гражданские люди тебе особо бы не помешали бы. А единственный риск был, если вдруг там машина с боевиками или еще что-то проезжала бы. То есть единственный риск был быть застигнутым на месте. Но так как это несколько минут продолжалось, в принципе, нормально. Работа уже была поставлена. И психологически ты уже уверенно себя чувствовал. Потому что первая работа когда размещалась, я же говорю, страх был такой – руки трусились, я эту проволоку прикручивал. А потом, уже с каким-то опытом приобретенным уже делал это спокойно. Уже, во-первых, какие-то меры безопасности изначально были предприняты. Потому что места не хаотично как-то, экспромтом выбирались, а уже прогулки по городу, какие-то примечал места, смотрел. Ну, там, где видеокамер нет, еще чего-то. Опять же, место должно быть проходным, как минимум. То есть, ну, в центре города всё это размещалось.

И тоже уже знал, где, что, как находится: где двор, где выход, вход, где можно поставить машину, где можно выйти с другой стороны. Ну, то есть все вот эти вещи были предприняты.

И.: А какая первая работа была?

С.З.: Первых было две: сначала Шариков в костюме, в военном камуфляже с символикой ДНР, два образа смерти, также с символикой, и образ клоуна, злобный клоун, который также с оружием и в камуфляже.

И.: Ну, я так понимаю, когда вы оставались некоторое время возле своей работы, отслеживали реакцию. Ну, вот расскажите о реакции, какую вы видели. Как люди относились? И потом вы же размещали в интернете или кто размещал?

С.З.: Да.

И.: Через свой аккаунт или как вы размещали?

С.З.: Нет, ну, было у меня в фейсбуке сделаны странички. Их два раза просто блокировали. То есть на фейсбуке, собственно говоря. Я до этого не очень пользовался вообще соцсетями особенно. И для того чтобы больше аудиторию привлечь, я позвонил своему товарищу. Он тоже из Донецка, но живет в Харькове. Это соавтор книги, кстати говоря, – Сергей Мазуркевич. И он мне начал помогать в том плане, что, во-первых, у него там уже какое-то количество друзей из журналистов и так далее. И он делал перепосты страничек и публикаций. И как-то вот это дело пошло. Журналисты стали уже обращаться. Я сделал почтовый ящик, соответственно, на почту писали, а я уже давал какие-то интервью, отвечал на вопросы по почте.

И.: Ну, а вот в соцсетях какая реакция людей? Они писали, комментировали что-то? Как, вообще, отнеслись?

С.З.: Ну, очень положительно, на самом деле. И то, что я наблюдал, тоже вот первая реакция, первая работа, которую мы разместили, тоже порадовали. Потому что люди обращали внимание, люди смеялись, показывали пальцем, подходили, делали селфи. Я не видел злобной реакции, на самом деле, какой-то.

И.: Ну, а вот как можно объяснить, если нормальная реакция жителей Донецка, понимающая реакция, с юмором отнеслись и поняли задумку вашу, в то же время, почему вот так они относятся, отнеслись тогда к присутствию российских военных, боевиков?

С.З.: Ну, вот люди уже были разделены на два лагеря. Видимо то, что я наблюдал реакцию, это люди были не с того лагеря, на самом деле. Но вот те люди, которые кричали «Россия!», вообще, какая мотивация была? Ну, российская пропаганда – понятно. То есть рассказы о зверствующих фашистах – это, казалось бы, такая чушь, но, тем не менее, она действует на людей. В принципе, любая информация для особо, может, людей такого уже преклонного возраста, любая информация, исходящая с экрана телевизора, для них это абсолютная правда, на самом деле. Тогда уже были какие-то каналы российские. То же самое уже донецкое телевидение, оно было под лапой этих товарищей. И вот люди, которые, опять же, престарелые, у них первая мотивация – это то, что вот мы отделимся, ну, во-первых, прецедент Крыма. Крым – российский, мы тоже будем российскими, и мы будем получать там более высокие пенсии. Ну, вот, казалось бы, так всё просто, но люди на это повелись.

Ну, а так я сам с удивлением воспринимаю некоторую реакцию своих знакомых. Я до сих пор не могу понять. Ну, как? Ну, вы живете в стране. Да? В стране начались перемены, и вы можете, во-первых, быть участниками этих перемен. Если вы хотите хорошей жизни, ну, принимайте участие. Но делаете совершенно какие-то нелогичные вещи:

вы открываете границы и просто какого-то бандита вооруженного пускаете к себе в дом и хотите, чтобы он навел у вас какой-то порядок.

Опять же, уже сейчас ситуация усугублена чем? Тем, что человек, даже если он… ну, скажем так, человек, который действительно за Украину, он поймет всё, в любом случае. Человек, который не определился, он мог, допустим, потерять своих родственников, которые погибли действительно под обстрелами, под украинскими снарядами, у него могло жилище быть повреждено и многие вот эти вещи. То есть те районы, особенно те, которые примыкают к зоне конфликта, там же очень много разрушенных домов и так далее, так далее. И человек уже, собственно говоря, он либо думал, что здесь фашисты и еще укрепился в этой мысли, либо он не думал, но все-таки вот эти потери его перенесут в этот лагерь.

Поэтому сейчас будет намного сложнее я имею в виду вот жить с этими людьми, чем, допустим, если бы ситуация немножко по-другому развивалась. И она же расшатывалась во многих регионах: Одесса, Харьков, Днепропетровск. То есть вся эта ситуация была же не только в Донецке. Это было вот на Востоке, в этих областях. Ну, сейчас, слава Богу, там люди живут и не слышат свиста снарядов. А вот Донецку «повезло» таким образом (в кавычках), что сейчас это зона боевых действий.

И.: А как, вообще, вот ощущались вот эти взрывы, стрельбы?

С.З.: Ну, страшно. На самом деле, страшно. Но человек – такое существо, что, в конце концов, привыкает ко всему. И какая-нибудь картинка из мирной жизни – молодые мамы гуляют с детьми по набережной, кто-то занимается спортом. Если включить звук, то ты понимаешь, что не всё нормально. Потому что звук разрывов, звук исходящих, приходящих, пускай где-то вдалеке – люди уже спокойно к этому относятся. Потому что если это не рядом, где-то там, это уже привычный звуковой фон.

И.: А не прятались вы, когда начались события в аэропорте?

С.З.: Ну, рядом у нас прилетало. Буквально там несколько, буквально 300 метров – это Первая городская больница, туда во двор прилетела мина. Ну, первое, сторона киевлян и людей, далеких от войны. Некоторые тоже почему-то думают, что не могут снаряды украинской армии попадать в дома мирных жителей. Ну, это неправда. Это война. Говорят, что это самообстрелы. Дескать, кто-то в кого-то специально для расшатывания ситуации, для какой-то пропагандистской информации это делает.

На самом деле и такое случалось. Потому что, ну, я не военный, не специалист, но я знаю, что это не тяжелое что-то, аэропорт далековато, и, допустим, вот то, что прилетело рядышком со мной – ну, это свои были. Это, ну, вот 100%, тут даже не на кого было указывать пальцем. И много таких фактов было. Да, действительно, особенно в 2014 году таким образом, видимо, картинка для российской пропаганды создавалась. Но говорить о том, что, дескать, военные могут попасть только в военных, – ну, это глупо.

И тоже была ситуация, когда брат прилетел из путешествия, он был в Индии, а его семья находилась в районе железнодорожного вокзала.

И там началась такая заварушка, ложились рядышком снаряды. И мой товарищ-фотограф, кстати говоря, там жил, он мне позвонил и говорит: «Вывези меня отсюда». Ну, потому что транспорт не ходит, понятно. Я поехал его забирать, позвонил брату, и вывез сначала брата с семьей, и потом… Ну, страшно, действительно страшно, в принципе, каждый дончанин может рассказать такие вещи, когда рядом что-то ложится, и земля уходит из-под ног. И мне пришлось второй раз за фотографом возвращаться. Причем очень тяжко это было, там уже перекрыли боевики дорогу, и не пускали вообще туда даже вывезти людей. Но, в конце концов, я два раза туда ездил и вывозил. Ну, это так, как бы опыт обычного уже жителя Донецка и области.

И.: Вы предчувствовали то, что вот вас похитят, слежку за собой не замечали?

С.З.: Нет, слежки я не замечал. Во-первых, я делал такую скидку (вот как раз тогда боевые события, они были такими жесткими), что, в принципе, никто никого искать не будет. Если ты не попался на месте, то тебя никто искать не будет. И такой предыдущий опыт житейский подсказывал, что у нас там милиция особо не работает. У меня там за месяц до этого буквально машину «разбули» и полностью вычистили, вплоть до пепельницы выдрали оттуда. А у меня, опять же, по месту жительства в нескольких метрах находится милиция. В итоге на звонок они ехали, ну, не знаю, полтора часа буквально, и никаких действий после этого, понятно, не принимали. Ну, и ты понимаешь, что, в принципе, если на месте никого не поймали, то поиски особо и результатов не дадут, и никто не будет этим заниматься. Вот это я делал как бы скидку на это.

Но тут я ошибался. Потому что там специально обученные люди занимались действительно. И они контрразведкой представились, когда меня забирали. И если они просто вели меня по сигналу телефона, то там уже люди более подготовленного уровня, чем обычные внутренние силы эти, не просто милиция, полиция.

А вот по тому, как забрали, опять же, ну, тут тоже я проявил какую-то беспечность. Потому что я свой номер телефона засветил. Вышел журналист «Дождя», опять же, так по почте, попросил интервью, и уже с ним я стал созваниваться. И поэтому варианта два: либо он сдал (100% я не могу сказать), либо просто его телефон также прослушивался, и таким образом они вышли на меня. И всё.

И.: А часто, вообще, журналистам по телефону вы давали интервью?

С.З.: Нет. Дело в том, что вот по телефону как раз я вышел именно в первый раз. А так я давал интервью просто по почте, отвечал на вопросы какие-то.

И.: Расскажите, пожалуйста, о самой этой поимке. То есть они представились, показывали какие-то удостоверения?

С.З.: Да, показали что-то, «контрразведка» сказали, Захаров.

И.: Чего контрразведка?

С.З.: Ну, ДНР, видимо. А чего?

И.: ДНР?

С.З.: Да. Ну, на тот момент, я говорю, в тот день, это 6 августа было 2014 года, работал в мастерской, делал очередную работу на Губарева. На тот момент у меня больше не было никаких дел. Потому что, ну, в принципе, работы у меня не было как таковой. Так как я художник, то, чем я мог зарабатывать на жизнь, – это прикладными видами творчества: дизайн интерьера, дизайн мебели и так далее. Понятно, что все эти вещи уже не будут востребованы в эти часы. То есть фактически я сидел без работы и доедал какие-то свои уже ресурсы, которые остались. И был момент, когда у меня уже не было за что краску покупать. Я, опять же, Мазуркевичу позвонил. Он говорит: «Я тебе денег вышлю», то есть помогал еще таким образом, как-то финансово.

Ну, я был занят тем, что делал эти работы. В этот день тоже подготавливал очередную работу. А, видимо, меня уже как бы они пасли. Потому что там мастерская недалеко от дома, которую очень трудно найти. Там действительно, если они даже видели сигнал, у меня телефон на тот момент, какие-то помехи были, что-то было непонятное с ним, и я не мог дозвониться никуда. Ну, я делал скидку на то, что где-то, может, связь барахлит.

Я из мастерской пошел домой и, уже выходя из дома, увидел этих людей. Ну, стояло два джипа. То сразу уже… Ну, во-первых улицы пустые. На тот момент как бы обычные граждане боялись выезжать на машинах. То есть у боевиков был такой вид спорта – отобрать машину. Мою, соответственно, тоже они отобрали. Ну, то есть на таких машинах уже разъезжал определенный контингент. Я выхожу и вижу две машины, выскакивают двое ребят, уже пистолет в руках, там какое-то удостоверение. И я уже понял, что как бы всё, попался.

И.: Их было двое или в машинах еще были люди?

С.З.: Нет, они приехали каждый на такой машине. Их было двое, но сели мы потом в одну машину (они оставили вторую) и уже повезли меня как бы даже это был не допрос, это была просто идентификация моей личности. То есть меня привезли: улица Щорса, это здание СБУ, рядом здание МЧС. Ну, всё это уже захвачено было. Меня в здание МЧС сначала завели, там мне какой-то человек показал на ноутбуке фотографии работ, спросил: мои? Мои. И потом мы вернулись уже опять ко мне домой, там был обыск, и в мастерской был обыск. Ну, то есть всё перевернули. Что они там искали – я не знаю. Ну, машину забрали. И всё. И мы уже вернулись в здание СБУ, и там уже понеслось.

И.: Когда вот вы увидели этих людей, вы поняли, что это серьезно?

С.З.: Ну, конечно. Ну, я не бывал в подобных ситуациях, но я понимал, что сладко не придется, на самом деле.

И.: Ну, а, вообще, готовились к такому случаю, что могут вас задержать? Вот продумывали, что надо делать в такой ситуации? Может быть, убежать надо было в какой-то подъезд или спрятаться?

С.З.: Ну, это практически было бесполезно – убежать. Поэтому как бы готового сценария не было действия. И, в принципе, я понимал, что я практически один, подставлять я никого не буду, фотограф уехал в Мариуполь на тот момент. И как раз на эти вопросы (они уже знали, что два человека было): «Где второй человек?», я им ответил уверенно. На самом деле я ошибался, он еще на тот момент в Донецке был. Если бы у меня были сомнения насчет его местонахождения, то они бы выбили у меня и адрес, я думаю. Потому что, ну, человек, на самом деле (это не кино про партизан) под пытками расскажет всё что угодно.

И.: Ну, а как вы думаете, почему они били? Вы же говорили им, говорили правду, то, что они спрашивали?

С.З.: А это уже у них такое как бы, не знаю, со времен НКВД, методы. А потом даже уже… Ну, задавали вопросы: «Кто тебя нанял?», «Кто тебе деньги платил?» Ну, они понимали, что я отвечаю правду, что я один, и никто меня не нанимал, ни на кого я не работаю. А потом просто это как метод унизить и растоптать твое человеческое достоинство просто и всё.

И.: То есть когда били, какую-то новую информацию выпрашивали или просто били?

С.З.: Нет-нет-нет. Первый допрос было вот этих несколько вопросов: «Кто? Что? Откуда?» А потом это просто уже, я же говорю, просто растаптывают, втаптывают тебя в грязь.

И.: А сколько длился первый допрос этот?

С.З.: Ну, как бы по времени я не знаю. Около часа, не более того. Но ребра уже были сломаны на первом допросе. Я еще не знал, что у меня там почки отбиты или что, но это были уже сломаны ребра. И второй допрос по такому же сценарию был. Ну, первый допрос, собственно говоря, пугали расстрелом, как бы инсценировка расстрела была, когда тебе говорят: «Что с ним разговаривать? Все равно же его расстреляем». Выводят в другое помещение, автомат к затылку и так далее. Ну, еще как бы ты так… не то, что тебе не страшно, но ты как-то еще не веришь в происходящее. Да? А потом, когда уже это было двое суток в этом здании СБУ, потом, когда тебя под утро поднимают, еще так темно было, и тебя и еще одного человека в багажник бросают и куда-то везут, ну, так уже, ну, страшновато – понятно, но как-то уже готовишься к самому худшему. То есть куда тебя везут? А привозят в другой концлагерь, в другое место несвободы, как это называется. Ну, на тот момент в Донецке очень много таких каких-то локальных тюрем было. Причем приспосабливали и такие помещения, как подвал СБУ, или какие-то гаражные боксы. В общем, каждая группировка имела такую какую-то свою тюрьму, куда хватала и бросала людей.

И.: А перевозили вас с закрытыми глазами или...?

С.З.: Ну, в багажнике автомобиля мы и так ничего не видели. Нас привезли – это здание, территория Пролетарский военкомат города. Но там было еще пострашнее, на самом деле. То есть там такой самый-самый жесткий период был. Это было десять суток мы там провели с этим товарищем, с которым меня везли. Во-первых, прием там очень жесткий. Потому что, не знаю, наверное, такая привычка НКВД-шная или у них именно вот по специализации. Допустим, если в СБУ били дубинками деревянными, битами, то лицо не трогали. То есть у них как бы вот такой метод. Ну, а здесь, когда нас привезли, сразу через строй: приклады, дубинки, руки, ноги. В общем, ты опухаешь моментально. Тебя пропускают через такой строй и еще, кроме того, после этого бросают, ну, это у них такое место пыток, армейский кунг грузовика. Вот фургон старого образца, ну, он, вообще, для перевозки людей, но там есть такие лючки то ли для инструмента, какие-то вот отсеки. То есть металлический такой ящик, в котором, ну, два человека еле помещаются лежа. То есть туда просто тебя вталкивают, закрывают, и ты там уже избитый, с другим человеком через каждые буквально две-три минуты меняешься местами, кувыркаешься всю ночь. Потому что, ну, невозможно в одном положение там долго быть.

А потом же наступает день, а это лето, и вот эта вся конструкция, она просто раскаляется, и ты вот просто жаришься в этом ящике. Ну, в общем, там было очень так тяжеловато. Ну, и там еще потом было тоже две инсценировки расстрела. И, кроме того, каждый считал своим долгом, каждый заступающий на вахту, менялись же там как бы часовые, то есть еще прийти тебя побуцать.

И.: То есть как вот это избитие происходило? Они привязывали или просто ударил, падает человек, и они добивают, или заставляли вставать, чтобы бить его?

С.З.: Ну, нас, когда вот вытащили уже из этого ящика, мы там, получается, были ночь, день и еще одну ночь, и не знали, когда, вообще, это закончится. И когда нас, в конце концов, оттуда вытащили и бросили в гаражный бокс,

мы вздохнули свободно, что наконец-то хоть пространство какое-то есть. Но они нас приковали наручниками к друг другу. И мы эти десять суток были прикованными друг к другу наручниками. И все бытовые вещи, извините, пописять в бутылку или прием пищи, всё это происходило вот… мы были прикованы. Причем не в очень удобном положении. У него левая рука была травмирована, у меня тоже огромная гематома на левой руке. И нас приковали: его к правой руке, и меня к правой руке. Но ему было удобнее, потому что у него была правая рука с правой стороны, а у меня было вот таким образом. И вот десять суток мы были с ним так прикованы.

Ну, и, соответственно, приходили, буцали, выводили куда-то, выводили, поднимали ночью, выводили к совершенно пьяному командиру на растре. И ты понимал, что это человек неадекватный абсолютно, и ему курок нажать ничего не стоит, и никаких последствий для него не будет. То есть застрелит и всё. Никто не будет его наказывать.

И.: А вот когда именно в этом ящике находились в кузове, то есть абсолютно не выпускали? Это в течение полтора суток?

С.З.: Ну, это сутки. Ночь, день и еще сутки. Там был момент днем, когда уже всё, я понимал… Ну, во-первых, там сознание теряешь. Когда уже очнулся, думаю: ну, всё, тут уже и останешься. То есть ты понимаешь, что тут или… Уже была до того отчаянная, то есть вот такая точка, что просто начал колотить ногами по ящику, и они подошли и открыли. Ну, тоже какие-то вот моменты, когда иногда везет в том плане, что это как бы территория военкомата, там врача нет. Ну, обычно по штату, понятно, в любом военкомате – да. И тут в этот именно момент пришел врач, видимо, который приписан был к этому военкомату, по каким-то делам. И когда нас открыли, он подошел там в ужасе и говорит же ж этим, что… Сделал нам по три укола сразу обезболивающего какого-то. И нас, ну, так где-то полчасика дали нам подышать, дали воды. Ну, а потом опять закрыли.

И.: То есть лежать в этом ящике можно было в полный рост или…?

С.З.: Нет, в полный рост – нет, только лежа. Можно было присесть, но, опять же, присесть не в полный рост.

И.: Ну, а если лежать, то можно было ноги протянуть или нет?

С.З.: Ну да. В принципе, было где-то в человеческий рост мы помещались. Примерно так.

И.: Понятно. Вот вы вспомнили об оказании такой медицинской помощи. А вот в течение этих первых суток насчет еды, насчет оказания…

С.З.: Ну, я же провел два дня в СБУ до этого, и потом уже больше месяца еще был в этих подвалах. Ну, распорядок там был как бы такого плана, что кормят два раза в сутки. В этом здании на территории военкомата нас тоже кормили, понятное дело, но иногда забывали, иногда забывали. Иногда просто вечером открывали ворота, а, оказывается, к обеду нам принесли тарелки, но поставили их возле ворот, и там собаки их съели. Ну, в общем, такое. А там, в здании СБУ, то есть там кормили как бы, два раза кормили, два раза выводили в туалет. И оказание медицинской помощи опять сводилось к тому, что вечером спускалась туда медсестра и спрашивала, какие потребности. Но, кроме обезболивающих таблеток, в принципе, и перевязки, такого ничего не было.

И.: А что давали кушать?

С.З.: Ну, кашу. В основном кашу.

И.: Одна каша и всё?

С.З.: Ну да. Каша, хлеб – такое. Ну, в СБУ, там было немножко полегче. Там был все-таки поток каких-то передач из внешнего мира, то есть что-то попадало из продуктов.

Родственники там стояли толпами возле этого СБУ. Во-первых, многие просто узнать, где их родные. Потому что ты пропадал, когда тебя забирали. Ну, то есть меня забрали, понятно, то есть все видели, как это происходило, соседи видели. То есть когда они приехали, они оцепили там весь квартал. Там такое шоу было, как будто они брали какого-то, не знаю, преступника вооруженного. И после этого все знают, что тебя забрали, но где ты находишься – никто не знает. И самое страшное для человека, который попадал в подвал, сразу мысль: как сообщить своим родным, что я вот здесь, что я жив и так далее.

И.: Так вас искали ваши близкие, родные?

С.З.: Ну, конечно, искали, да. Но никто не знал, где я находился, на самом деле. То есть я вот пропал, и где я находился – никто не знал. Ни в СБУ не давали… Ну, тоже приходили, искали – никто не давал информацию, где я нахожусь.

И.: Таких вот ящиков, которые на территории военкомата были, сколько было?

С.З.: Ну, это один армейский кунг. И, собственно, как бы эта точка использовалась постоянно. Потому что когда мы были уже в гаражном боксе, когда каких-то людей привозили, мы слышали, что, опять же, они их бросали тогда в этот ящик.

И.: Так они как-то объясняли, почему… Если информация уже у них есть, они объясняли, зачем это делается или просто…?

С.З.: Нет. Ну, это всё, враги. То есть для них ты враг, и тебя просто надо бить и мучить.

И.: А парень, с которым вы вместе в наручниках были, он говорил вам, за что его?

С.З.: Да, да. Ну, это молодой парень, Ваня его звали, зовут. Он из города Шахтерск. Его судьба мне дальнейшая не известна. Потому что последний как бы раз мне сказали: «Мы тебя отпустим, а его все равно расстреляем». Но я думаю, что, во-первых, он… Ну, он случайный человек, на самом деле. Он ничего такого не делал, чтобы… сознательного, во всяком случае. Как он рассказывал, то есть у него девушка, которая проукраински была очень настроена, она ему дала номер телефона, вернее, то ли его номер телефона, то ли… В общем, обменялись телефонами с (ну, как?) самое страшное конечно – «Правый сектор», с «Правым сектором». И ему задавали вопросы по телефону, где находятся блокпосты и так далее в Шахтерске, и он отвечал. А телефоны, опять же, прослушивались. И вот его приехали и забрали за это.

И.: То есть его забрали в Шахтерске. Да?

С.З.: Да.

И.: И привезли в Донецк. Я поняла. Еще хочу вернуться к первому допросу. Ощущение боли, как быстро к нему человек может привыкнуть? И, вообще, обстановка первого допроса: глаза закрыты, кто, что спрашивает?

С.З.: Ну, я никогда не был в подобной ситуации, не попадал куда-то в лапы к ментам, которые бьют и так далее. То есть меня не били так никогда. Поэтому психологически я не знаю, как это воспринимается. То есть, наверное, насколько человек адаптируется. Я потом как-то беседовал с людьми, мне рассказывали о том, что, дескать, когда в такую ситуацию человек попадает, он… А, вспомнил. Значит, мне рассказывали об американских военных, которым рассказывают какие-то индийские легенды о том, что когда человеку очень плохо, он на грани смерти или еще что-то там с ним происходит, его душа как бы отделяется и смотрит на это тело извне. Вот, на самом деле, примерно такие ощущения были. То есть ты как-то отдаляешься от своего тела. Ну, вот с ним что-то происходит, но, тем не менее, какая-то защитная реакция, видимо, есть у организма, когда это воспринимается немножко отстраненно.

И.: Так а сколько человек присутствовало (ну, боевиков или военных) при первом допросе?

С.З.: При первом допросе было трое. Значит, из них двое – это россияне точно (потому что соответствующий акцент), и потом зашла еще женщина, она в балаклаве была, тоже с российский прононсом, которая тоже принимала участие в избиениях и как бы в инсценировке расстрела.

И.: А вот когда бьют, когда ощущение того, что там ребра поломаны, какое это вызывает, вообще, желание? Были ли позывы к тому, чтобы как-то договориться с ними, чтобы они прекратили эти избиения?

С.З.: Нет, ну, о разговорах речь там не шла, а о каком-то общении и контакте – вообще. То есть если первый допрос еще ты пытался как-то вести диалог, думая, что он к чему-то приведет, то потом ты уже понимаешь… ну, и, собственно, наверное, у каждого после инстинктивно появляется такая реакция, что, во-первых, отвечаешь как бы односложно на какие-то вопросы, не смотришь в глаза, просто вот куда-то глаза в пол. И, собственно говоря, тут контакта не происходит какого-то с человеком. То есть, ну, вот такая модель поведения, она, в принципе, ну, естественна для жертвы, скажем так.

И.: А сколько человек было уже в подвале СБУ, когда вы вот длительное время там были?

С.З.: Там постоянно менялся как бы состав, и не в меньшую, а в большую сторону. То есть были моменты, когда... Я не знаю, сколько там… Ну, комфортно вряд ли там можно разместить. Потому что там, собственно, это пол бетонный, на котором люди лежат где-то на тряпках, на картонках, на чем-то там. Были моменты, когда действительно перешагивали друг через друга, потому что очень много людей набивалось. И был момент тоже, когда всю камеру куда-то вывели, оставили меня, еще нескольких человек, и вот наши украинские военнослужащие, которые вот только попали в плен, их вели к нам в камеру. И вот эти люди, они принимали участие в так называемом этом параде на площади Ленина, их выводили.

И.: Ну, вот это сто человек максимально могло поместиться в этом подвале?

С.З.: Да нет. Я, честно говоря, так не могу сказать по цифрам. Но если там около пятидесяти забивалось, это уже было много. Это было слишком много.

И.: Так Ваня с вами был в течение всего нахождения в плену вашем. Да?

С.З.: Нет, это было именно вот на территории этого Пролетарского военкомата.

И.: Я поняла. А говорили, как-то с ним общались, обменивались вот…?

С.З.: Да, конечно.

И.: О чем говорили?

С.З.: Не знаю. Он меня пытался… Ну, во-первых, он всё время спрашивал: «Нас не расстреляют? Нас не расстреляют?» Я говорю: «Ну, уже захотели бы – расстреляли бы. Успокойся».

И.: А сколько ему лет было?

С.З.: Ну, я думаю, там не более, чем до 25, может, 20-22, где-то так. Ну, рассказывали друг другу о том, кто мы, что мы, откуда. Он пытался на какие-то меня отвлеченные темы, спрашивал, какую музыку я слушал. Я говорю: «Да иди ты к черту». Собственно говоря, я не был настроен на обсуждение музыкальных предпочтений. Ну, в общем, такое.

Единственное, там тоже были моменты, как бы везде есть люди, везде есть проявления какой-то человечности. Вот один из конвойных, который заступал на смену, вот единственный человек, который относился как-то по-человечески к нам. Во-первых, он сам, видно было, что человек сам в шоке от того, что с людьми делают. Он расстегивал нам наручники, он открывал ворота, давал подышать свежим воздухом.

И, кроме того, даже как бы рискуя каким-то отношением к себе со стороны его друзей, он проносил нам горячий чай в карманах камуфляжа. Ну, то есть делал такие вещи. Это был самый вкусный чай, который я пил.

И.: То есть, кроме каши, в другие дни, кроме этого конвойного чая, ничего вам не давали?

С.З.: Нет.

И.: И воды не давали?

С.З.: Нет, ну, воду, вот из-под крана та вода, которая идет и которая набирается в эти пустые пластиковые бутылки, вот эти полтора месяца, как я был, я пил, все пили эту воду.

И.: Я поняла. В интервью ваших я читала, что после 12-ти этих дней вам удалось…

С.З.: Выйти на свободу, да. Ну, это, опять же, благодаря неорганизованности вот тех группировок, которые даже не могли сообщить друг другу о том, что кого-то надо выпустить и так далее. Ну, то есть если вот на сегодняшний день все вот эти разрозненные банды, они объединены в какой-то армейский корпус. На самом деле, уже что бы мы там ни говорили, но на этих территориях уже признаки государственности, там рублевая зона, есть центральная власть, есть как бы централизованная управляемая армейская группировка.

На тот момент, в 2014 году, были разрозненные банды, которые каждая хотела урвать себе какой-то кусок пожирнее. И если из здания СБУ отвезли туда, в Пролетарский военкомат, из Пролетарского военкомата меня выпустили, то они не согласовали эти действия. Просто выпустили, потому что они так захотели. Был момент, когда они красили во дворе газель. Белая газель, как бы в камуфляж ее разукрашивали. Кто-то вспомнил, что художник есть. Так что мой вклад в дело врага я сделал – я им покрасил эту газель. И кто-то мне сказал: «Сделаешь – отпустим». Вот буквально тебя вчера расстреливали, а сегодня говорят: «Отпустим». Не верилось. Когда сделал, говорят: «Всё. Свободен».

Но мой паспорт оставался в здании СБУ. Они говорят: «Ну, пойдешь заберешь». И тогда я приехал домой, два дня я отлежался как бы, еще в больницу сходил, снимки сделал – ребра поломаны. Ну, а, в конце концов, без паспорта нельзя даже по городу передвигаться, потому что в любой момент тебя остановят. Это первое. А второе: выехать без паспорта тоже я не мог. И мне пришлось идти за паспортом туда. А на меня удивленными глазами смотрят и говорят: «Кто тебя отпустил?» Ну, потом, задним числом я понимаю, что можно было обойти эту ситуацию, но ты же не был уверен, что тебя опять заберут.

И.: И, в конце концов, как отпустили уже окончательно?

С.З.: Ну, во-первых, мне тоже повезло. То есть уже там в подвалах, когда тупо ты лежишь, допросов нет, никто тебя не трогает, на работу куда-то забирают людей. Могут и на окопы какие-то послать и так далее. Но, тем не менее, чем сидеть в этих подвалах, в принципе, каждый рад, если его будут забирать на работу. Но на такие работы я не мог выезжать, потому что ребра были сломаны, как бы я, в общем, не был готов еще к тяжелым работам. Поэтому я просто там тупо находился.

И в один прекрасный день пришли, сказали, на кухню забирают. И меня забрали на кухню. Это гостиница «Ливерпуль», опять же, захваченная боевиками, вышедшими из Славянска. Это развлекательный комплекс, гостиница. Довольно популярны они были в Донецке в свое время. И туда отправили работать на кухню.

И там уже была возможность, во-первых, пользоваться связью. Потому что можно было попросить этих женщин, которые на кухне работали, мобильный телефон, уже можно было созваниваться со своими. Ну, и как бы там цепочка включилась. И моя девушка работала раньше в силовой структуре, у нее оставались знакомыми менты, которые работали уже на новую власть. Они дали ей номер телефона большого начальника. Она позвонила, представилась что она, дескать, работает в силовой структуре, и что там знакомый. Ну, это как бы поспособствовало тому. Я думаю, не то, что он там приказ отдал. Ну, просто… Но, во-первых, на тот момент человека могли схватить, держать, но что с ним дальше делать – никто не знал, на самом деле. У тебя же нет какой-то статьи по закону, когда тебе столько-то столько-то причиталось. Держали, пока что-то не случится, пока, в конце концов, не надоест его держать и не отпустят или еще что-то произойдет.

И.: То есть после указания того человека, с которым связалась ваша девушка, вас выпустили. Так?

С.З.: Да.

И.: А как принимали решение? И как, вообще, происходил выезд из Донецка?

С.З.: Ну, я сразу, во-первых, не уехал. Потому что у меня не было даже финансовой возможности. Было там несколько дел, которые тоже надо было закончить. Ну, в конце концов, так или иначе, я уже понимал, готовился к выезду и потом понял, что, во-первых, заработать – я не заработаю денег, у меня оставалось 500 гривен буквально, и я собрал какие-то вещи и уехал.

И.: То есть тогда еще свободно можно было вам выезжать из Донецка?

С.З.: Ну, те же блокпосты стояли, но не было еще той пропускной системы, которая сейчас действует. То есть да, въезд-выезд по паспортам, проверяли тебя одна сторона, и проверяла вторая сторона.

И.: Вы сразу наметили, что в Киев будете ехать или куда-то еще планировали?

С.З.: Ну, я думал между Харьковом и Киевом как-то вот. В Харькове у меня там товарищ знакомый работал. В Киеве у меня бывший одноклассник живет. Ну, я обратился к этому своему однокласснику. Ну, в принципе, он на первых порах мне помог. Ну, во всяком случае, крыша над головой была.

И.: Сейчас, я знаю, у вас выставка проходит, вы книжку смогли сделать и представить ее. А вот средства к существованию. Это какая-то помощь предоставляется как переселенцу, волонтерские организации или на себя приходится рассчитывать только?

С.З.: С момента приезда как бы… Ну, во-первых, да, на уровне государства всё очень печально. Я как переселенец зарегистрировался и некоторое время получал по 400 этих гривен. Кроме того, я был уже трудоустроен. То есть я получал эту помощь, ну, понятно, что такое 400 гривен. Да. То есть на государственном уровне очень всё печально. Всё, так или иначе, вытягивают сами люди. Волонтерские организации, да, они подключаются, они помогают людям. Но насколько они могут тебе помочь?

Ну, вот на первых этапах мне там что-то около 500 гривен дали. По жилью мне сказали: «Ну, можем найти жилье, но это где-то за Киевом, в каком-то общежитии». А так как я жил, в принципе, пускай не в жилом, в офисном, я жил у товарища в офисе, они сказали: лучше у него, чем туда. Ну, это люди, которые как-то работают, как-то помогают. Ну, в принципе, и всё, на этом помощь…

Рассчитывать на себя. То, что у меня уже был какой-то там ореол известности, можно сказать, ну, может, это мне более помогло как-то определиться быстро в Киеве. То есть арт-фонд «Изоляция» взяли меня на работу. То есть это уже какие-то денежные начисления (ну, зарплата обычная).

Это уже какие-то совместные проекты. Ну, то есть в этом плане я считаю, что в отличие от других переселенцев мне, наверное, как-то больше повезло.

И.: А как, вообще, относитесь к известности, которая свалилась на вашу голову? Ведь много приходилось давать интервью и эта выставка, эта книга. Как это, вообще, воспринимается?

С.З.: Нормально воспринимается. Ну, первое интервью, единственное, когда вот приехал в Киев, и на меня набросились и чуть ли не каждый день по каким-то телеканалам таскали, то первое интервью...

И.: А кто сказал, что это тот человек, который выставлял эти карикатуры?

С.З.: Ну, как-то узнали. Как-то узнали. И на первых порах мне после интервью было очень тяжело, то есть я переживал заново всё, что рассказывал, и выходил, ну, буквально убитый морально, и психологически так это давило. Потом уже как бы с третьим-четвертым рассказом тебя отпускает.

Ну, а что касается, вообще, какого-то психотерапевтического действия, вообще, психотерапии как бы, мне те же волонтерские организации настоятельно каждый рекомендовал психотерапевта, который будет работать с тобой. Но на тот момент, во-первых, сама не то, что идея, а вот сама задача, которая напрашивалась, – нарисовать те события, которые были в подвале, еще будучи там, я думал о том, что я вот это буду рисовать. Ну, потому что, первое: фото- и видеосъемка – это вещи, которые мы не можем себе представить, что такого рода документалистика вдруг появится. То есть это можно только нарисовать. То есть задача, которую я могу сделать. И, собственно говоря, это уже как история, это уже документ, который можно зафиксировать и визуализировать. И я это сделал.

Книга вышла. Сейчас делаю обновленную версию. Потому что больше перевожу его в формат действительно графической новеллы. Потому что тот формат, который не совсем еще… Ну, мы не воспитаны на комиксах. Для нас это что-то несерьезное, какая-то литература. А на самом деле это очень мощный формат. И первое издание – это иллюстрации просто с текстом. А сейчас я думаю уже о том, что он будет намного больше работать по тому… Это будем вырезать (смеется). То есть само действие анимации в панелях комикса, она действует намного эффективней, чем просто иллюстрация с текстом. То есть это действительно вещь, которая работает лучше. И я делаю это вот такой…

И.: А вы можете назвать период, с которого вы рисовали эти рисунки?

С.З.: С момента как раз вот начала волнений в Донецке, каких-то референдумов, с момента того, как из Славянска заходят войска, потом действия группы «Мурзилки» и дальше – плен.

И.: Когда вы вышли из этого плена, когда приехали в Киев, сразу писали и рисовали?

С.З.: Да, сразу начал рисовать. Я еще дома пытался. Но меня родные за руки хватали и говорили: «Не вздумай. Придут, найдут». Я сразу несколько каких-то набросков начал делать. Еще журнал «Esquire», украинское издание (сейчас оно закрылось), они напечатали первые какие-то набросочки.

И.: Понятно. И такой вопрос: сколько примерно этих рисунков вообще?

С.З.: Учитывая уже новые работы, ну, больше сотни, я думаю.

И.: И выставка, на которой мы с вами встретились в Музее истории Украины, – это первая выставка или были еще какие-то представления публичные, кроме книги, кроме статей в журналах?

С.З.: Что касается книги, то есть с момента выхода (к «Книжковому арсеналу» мы спешили, к 2016 Новому году) было несколько презентаций в разных местах. Выставка, которая в Национальном музее истории Украины, она как раз тоже как бы презентация этой книги, но, тем не менее, она более расширенная. То есть она показывает, наверное, опять же, тот же период начала всех движений в Донецкой области и как бы личную историю, которая изображена в книге, ну, и там как какой-то финал тоже подведен. Там около 50 этих графических работ, которые были использованы как иллюстрация к книге.

Выставка сконструирована таким образом, что первые работы, начинающие экспозицию, – это живописные работы. Это работы не книги, понятно. Это просто живописные работы под условным названием «Оболочка». У меня там тоже черно-былая живопись, изображены как бы человеческая вот эта вот структура, но пустая внутри, у них пустые глазницы, какие-то лица. То есть это, наверное, предтеча тех событий, которые начались в Донецке. Это люди, которые именно пустые внутри, часть вины лежит на них, на нас, понятно, из-за которых это могло случиться. Потом идет вот эта личная история в графических работах. Стоят там столы, под стеклом эскизы. Столы как бы представлены вот такими монтажными рабочими. Там как бы идет работа на этих столах еще над созданием нового варианта книги, там лежат эскизы к новому варианту книги.

Ну, и завершало экспозицию (ну, это в день открытия было) отрытое окно. Не открытое окно, а штора, которая была отодвинута на окне. И человек, когда делал обход, просматривал работы, в конце ему… то есть он подходил к этому окну, и у меня там просто, опять же, она, ну, так может притянута каким-то образом, ну, просто работа, она не относится к плену или еще к чему-то. Просто яркая какая-то живописная работа. Мы ее вынесли вообще за пределы музея, она стояла на улице на снегу, вот эта графика рисунка, графика черно-белый пейзаж зимний Подола и яркое пятно, как бы дающее надежду на лучшее.

И.: Ну, вообще, принято заканчивать интервью то ли о прогнозах, то ли о дальнейшем как бы видении событий. Ну, прогнозы – такая вещь, не очень благодарная.

С.З.: Да, прогнозы, они…

И.: Ну, я так понимаю, что вы владеете информацией о том, какое настроение, какие события там? То есть ваши родные остались там, я так понимаю.

С.З.: Да.

И.: Что-то меняется? Все равно, я думаю, имеет смысл спрашивать об этом. Потому что я вот вспоминаю, как Майдан. Тоже вроде бы мы здесь находились в Киев, и всё не меняется, и всё как-то затягивается, и власть не реагировала, и не понятно, как всё это заканчивается. А потом вдруг всё – и всё разрешилось. Вот есть какие-то подвижки в тех настроениях, в развитии той ситуации, которая есть сейчас в Донецке?

С.З.: Я тоже делаю скидку на мновенно меняющеюся обстановку. То есть, казалось бы, что невозможно завтра, вдруг происходит. Вот на это я надеюсь. По настроениям? Понятное дело, я общаюсь с людьми, которые ждут возвращения. Не возвращения, а ждут освобождения. О том круге, с кем они общаются, ну, во-первых, былого энтузиазма уже нет.

Даже у самых каких-то упоротых сторонников Новороссии или этого проекта, который они задумывали. Но все равно многие кричат, что Украины – нет такой страны и так далее, и так далее.

Я думаю, что все равно многие понимают, в какой заднице они оказались. Потому что даже, казалось бы, совершенно разумные предположения того, что это будет второе Приднестровье, Северная Абхазия и Северная Осетия, как-то людьми не воспринималось всерьез. На самом деле, они оказались в тех же рядах. И они это понимают, я думаю. Каждый понимает, что того Донецка, в котором они жили до войны, они лишились, и лишились во многом благодаря даже своим усилиям.

И.: А ваши родные в безопасности? Их не преследуют за то, что вы там…?

С.З.: Нет, слава Богу, всё нормально. Единственное, сейчас, конечно, там где-то обострилась ситуация, и я вот слежу, опять же, за событиями. Потому что где-то очень рядом громыхают взрывы и так далее.

И.: Ну, будем надеяться на лучшее. Может, что-то я не спросила важное, интересное, а вы хотели бы еще рассказать?

С.З.: Ну, собственно, как бы всё.

И.: Хорошо. Спасибо тогда, что пришли, поделились, снова вспомнили.

С.З.: Да. Очередной раз.

Захаров Сергій

Псевдо

Роки життя

1967


Місце народження

м. Донецьк


Місце проживання

м. Київ


Вид діяльності

художник


Категорія участі

полонений


Тема

російсько-українська війна

Дата запису

06.02.2017


Форма запису

відео


Мова оповіді

російська


Інтерв’юер

Привалко Тетяна


Місце запису

м. Київ, Український інститут національної пам'яті


Дозвіл оповідача

повна згода


Фонд №

1


Опис №

7


Одиниця обліку №

5


Фото

Інші відео й аудіо

Документи

Транскрипт


Інтерв'ю з Захаровим Сергієм, текстова транскрипція

Статистика

.



5

Фондів

157

Інтерв'ю

495

Файлів

Усні свідчення Захарова Сергія про російсько-українську війну, записані 06 лютого 2017 року