Архів Фонд 1. Український інститут національної пам'яті Опис 4. Усні свідчення про події Революції Гідності, записані у 2016 році

Інтерв'ю

Усні свідчення Реуцького Костянтина про Революцію Гідності, записані 31 серпня 2016 року

Интервьюер (И.): Сегодня 31 августа 2016 года. Интервьюер – Татьяна Привалко. Ми записываем интервью с Константином Реуцким в рамках проекта «Майдан: устная история» и находимся в Киеве, в помещении Украинского института национальной памяти. Представьтесь, пожалуйста.

Константин Реуцкий (К.Р): Меня зовут Константин Реуцкий. Мне 41 год. В настоящий момент я живу в Киеве. Я родился в Хабаровске в 1974 году. Но 36 из 40 довоенных лет я прожил в Луганске. Наша семья переехала туда через полтора года… ну, семья переехала туда практически сразу же после моего рождения, и через полтора года в Луганск переехал я, и всю сознательную жизнь я прожил в Луганске и считаю его своим родным городом.

Я по образованию инженер. Но вся мою трудовая биография связана с работой в общественных организациях. В 2000 году я и мои коллеги основали общественную организацию «Поступ» в Луганске, которая занималась помощью детям групп риска: беспризорным детям, социальным сиротам и так далее. Несколько лет на базе нашей организации работал дневной реабилитационный центр, куда приходили дети этих категорий. Со временем, в середине «нулевых» годов, наша деятельность постепенно принимала черты правозащитной деятельности. И к середине, к концу нулевых годов мы стали уже полноценной правозащитной организацией и даже сменили название, стали называться «Правозащитный центр «Поступ»». Что еще? Для общего представления этого достаточно или нужно рассказать что-то?

И.: А скажите, пожалуйста, почему вот ваша семья переехала в Луганск? Вам рассказывали об этом?

К.Р.: Да, конечно. История, в общем-то, прозаичная. Здесь у нас не было никаких родственников и практически не было знакомых. Мой дедушка, кадровый военный Советской армии, вышел в запас в начале 70-х годов. Он дослуживал в Хабаровске, вышел в запас и имел возможность перевестись, выходя на пенсию в любой… Ну, не то, что в любой, но в несколько регионов тогдашнего Советского Союза. Он выбрал Луганск, выбрал Украину. Потому что это был обеспеченный регион по сравнению с голодным Дальним Востоком, где испытывался дефицит очень многих базовых товаров потребительской корзины. Он выбрал Украину. Здесь у него жил единственный родной человек – дядя. Вот такая вот простая история. Я же уже вырастал в этой среде и чувствую, повторюсь, этот город, этот регион для себя родным.

И.: А много родственников в Хабаровске, на Дальнем Востоке осталось?

К.Р.: Нет, не много. Там осталось всего несколько человек родственников по линии отца. Часть из моих родственников переехала в другие регионы России. Я имею в виду родственников по линии отца. Но поскольку моя мама и мой отец разошлись довольно рано, мы практически не поддерживали,

долгие годы не поддерживали общения вообще, и коммуникация восстановилась сравнительно недавно – за пару лет до начала войны.

И.: То есть они переехали сюда, будучи еще женатыми. Да? А потом уже в Луганске развелись? Или вы с отцом приехали?

К.Р.: Нет, отца я практически не помню. Поскольку в возрасте полутора лет меня отдали на воспитание бабушке и дедушке, которые уже жили здесь в Луганске. Моя мама еще оставалась в Хабаровске, для того чтобы закончить институт. И, собственно, они развелись еще там, в Хабаровске. И поэтому воспоминаний об отце у меня сохранилось очень мало.

И.: Понятно. Давайте, поговорим о событиях Майдана. Вот осень 2013 года. Вообще, для человека, который занимается общественной деятельностью, вот ощущение нарастающего и предчувствие протеста, оно было у вас? Ну, вообще, что вы помните из событий поздней осени 2013 года?

К.Р.: Я бы, наверное, даже начал с ранней осени, а может быть, даже с весны 2013 года. И весь 2013 год до событий Майдана меня преследовала как раз таки не нарастающая эйфория какая-то, не нарастающее предощущение протеста, а наоборот, преследовала апатия. Весь 2013 год мы наблюдали усиление правящей тогда «Партии регионов». В Луганске казалось, они могут позволить себе практически все, позволить себе безнаказанно, что они, собственно, и делали. Причем при этом люди не были готовы протестовать, заявлять какую-то свою позицию, свои требования, особенно в Луганске, на Востоке Украины в целом, но и не только. Мне казалось, что в целом украинское общество готово сдаться. И это, конечно, меня очень угнетало, и были такие достаточно пессимистические настроения весь этот год до начала событий Майдана.

Мы наблюдали, начиная, как с весны и в начале осени 2013 года «Партия регионов» собирает людей на большие митинги, причем, активно используя админресурс, выгоняя на эти митинги в свою поддержку и против некоего абстрактного фашизма, с которым тогда пытались отождествить всю тогдашнюю парламентскую оппозицию.

На этих митингах присутствовало по несколько тысяч человек. Были антифашистские марши со странными лозунгами, которые практически никто из несущих транспаранты не мог пояснить, прокомментировать то, что там написано. Это были люди, я повторюсь, чиновники, преподаватели школ, университетов, это были сами школьники.

На один из таких митингов, массовых митингов, 3 сентября 2013 года выгнали в принудительном порядке и моего сына вместе со всеми его одноклассниками. Мы затеяли судебный процесс против городского и областного управления образования, который длился до зимы 2014 года, и, естественно, мы его проиграли. Поскольку тогда, в тех условиях, когда и суды, и вся система работала на «Партию регионов», выиграть его было не возможно. А потом в связи с событиями Майдана мы просто пропустили сроки кассации. Ну, это такое небольшое предисловие.

И случилось так, что

в тот вечер, когда Мустафа Найем написал свой известный пост в Фейсбуке с приглашением всех на Майдан к стеле, мы с моей нынешней супругой Сашей Дворецкой находились в Киеве проездом. И, конечно же, мы пошли тогда на Майдан.

Это было очень странное ощущение. С одной стороны, от присутствующих там представителей оппозиционных партий мы видели попытки реанимировать Майдан 2004 года, заставить плясать труп. Там даже была попытка включить «Разом нас багато». Неудачная попытка. (Смеется) Но, с другой стороны, мы увидели много искренних людей и, в том числе, наших знакомых. И не только наших знакомых, а много искренних людей, которые вышли не по зову партии, а вышли, потому что правительство плюнуло нам всем в лицо.

И еще несколько дней мы оставались в Киеве. Каждый день мы приходили на эту площадь. И, думаю, и я, и Саша сразу ощутили, что это наш протест, это то, чего бы нам хотелось, это наш шанс, и мы будем принимать в этом активное участие. В эти же дни уже прошли первые протесты в Луганске. Буквально сразу же, на следующий день после протеста в Киеве активисты в Луганске собрались первый раз на площади и заявили о своей поддержке киевскому Майдану.

И, вернувшись в Луганск, я вот, честно говоря, не помню сейчас уже даты, это было буквально, первые четыре или пять дней после начала протестов, я первый раз вернулся в Луганск и включился в процесс организации евромайдановских акций там. Со временем, ну, так получилось, что офис «Поступа» стал такой площадкой для обсуждения идей акций, вообще, стратегий и тактик активисткой группы, которая не хотела, условно говоря, ложиться под местные представительства оппозиционных тогдашних парламентских партий, у которых все-таки была своя повестка дня и свои цели.

Вокруг… ну, я не буду говорить «вокруг нас», но просто он был именно площадкой, на которой сформировалось активистское ядро так называемого «Гражданского сектора луганского Евромайдана», которые в последующем себя так назвали «Гражданский сектор Луганского Евромайдана». Это те активисты, которые протестовали против существующей системы, поддержали требование реформ, поддержали требования возвращение к евро интеграционному курсу, но не хотели при этом отождествлять себя с оппозиционными политическими силами.

Со временем таких людей, стало, наверное, больше сотни – ну, тех, кто активно принимал участие в этом. И в отличие от политических оппозиционеров акции гражданского сектора луганского Евромайдана уже в декабре стали ежедневными. То есть если оппозиционеры собирались только по выходным, то гражданский сектор каждый вечер в 6 часов выходил на площадь,

разворачивал наш 40-метровый флаг. Мы проводили кинопоказы. У нас был уличный университет, где каждый вечер проходили какие-то лекции, праздновали праздники. Мы старались координироваться с гражданским сектором киевским, и некоторые акции наши были сетевыми. Например, «Рождественский вертеп» в январе 2014 года или «Инструмент свободы», когда мы тоже попытались на центральной площади сыграть на жовто-блакитном пианино и так далее. Давайте вы задавайте вопросы. Поскольку я уже тут начал перескакивать с момента на момент.

И.: Ну, и снова о предчувствиях Майдана. Вы говорите, что апатия такая была. А я вот помню то время: информационное пространство очень нагружалось месседжами, которые шли от власти, и в тоже время власть предпринимала конкретные действия, чтобы убедить общество, своих соратников в том, что все-таки договор о евроинтеграции будет подписан. Очень массировано, особенно именно осенью это происходило. И многие люди, с которыми я общалась и, в том числе, в рамках этого проекта говорили, что были убеждены в том, что Янукович все-таки подпишет для того хотя бы, чтобы его избрали в 2015 году. Ради самосохранения. Вот каково было ваше отношение? Именно к самому этому процессу вы как относились? Вы что думали о том, подпишет или не подпишет он этот договор?

К.Р.: Ну, я тоже был убежден, что договор об ассоциации будет подписан. И отказ от евроинтеграционного курса был неожиданным для всех, наверное, и для меня тоже. Это было такое резкое изменение политического курса.

И.: А вот сама евроинтеграция. У меня было несколько записей с представителями луганского Майдана (я вам их назову потом), но как бы не все они, и даже те, которые были активными участниками киевского Евромайдана, не все говорили, что сам процесс и цель евроинтеграции является основной. Вот ментальность луганчан по отношению к евроинтеграции? Луганск – самая крайняя точка, самая восточная точка Украины. Для луганчанина, давайте так скажем, луганчанин, который занимается общественной активной деятельностью, и просто рядовой «пересічний», вот есть разница между ними по отношению к самому процессу евро интеграции? Луганчанину она нужна?

К.Р.: Это очень, мне кажется, некорректные будут обобщения. Групп, наверное, значительно больше, чем вот эти две, которые вы назвали. Ну, я буду говорить, прежде всего, о тех людях, с которыми мы работали, которые разделяли наши взгляды, наши месседжи. Я думаю, что для большинства из нас интеграция в Европу, в Евросоюз непосредственно не являлась такой главной целью. Я думаю, что большинство из нас, наверное, все-таки ориентировались просто на европейские ценности, на европейские стандарты, для того, чтобы внедрить их в нашей стране, прежде всего. Я думаю, что для многих евроинтеграция, курс на евроинтеграцию – это был символ борьбы с существующей системой

неофеодальной, насквозь коррумпированной системой, где у простого человека очень мало шансов поднятья по социальным лифтам, как-то самостоятельно построить свою жизнь, не завися от примхів представителей правящих классов, скажем так. Вот это, наверное, было основное. Да, это символ, прежде всего. То есть, не Украина как член Евросоюза конечная цель, а Украина, которая живет в соответствии с европейскими ценностями и европейскими стандартами прав человека и так далее.

И.: Хорошо. Хотелось бы немножко поподробнее узнать о вашем объединении «Поступ». Как происходила трансформация этой организации? Вы говорили, что вокруг этого вашего «Поступа» «Громадський» сектор Євромайдана в Луганске образовался. А вот давайте так ретроспективно посмотрим: осень 2013 года, в каком состоянии находился, сколько человек там, какие представители каких общественных групп объединяла эта организация и до сегодняшнего дня?

К.Р.: Ну, если мы говорим о трансформации «Поступа», то есть нельзя отождествлять «Поступ» с Гражданским сектором Евромайдана. Потому что Гражданский сектор Евромайдана – это совсем другое явление, выходящее далеко за рамки «Поступа». В «Поступе» в последние годы работало 8 человек. Это была достаточно маленькая организация с достаточно простыми специфическими как бы целями и стратегиями. Мы занимались правами человека, мы занимались противодействием милицейскому произволу, в частности, стараясь защитить молодежь от него и научить молодежь защищаться самостоятельно. Мы продолжали оказывать помощь детям – детям групп риска. Мы мониторили свободу мирных собраний, в частности, в Луганской области и нарушения свободы выражения мнений. То есть это, наверное, наши, наверное, основные точки приложения усилий. Но, мы также занимались активно гражданским образованием в сфере прав человека и не только. И несколько предыдущих лет мы предпринимали попытки создать на нашей базе некий «центр гражданской активности», как мы для себя это называли. То есть инициировать общественную дискуссию по всем важным для города, для региона вопросам.

Мы проводили разные мероприятия, создали такую площадку, где, в принципе, можно было заявить любую тему, выступить, обсудить ее. Очень разные люди. Иногда это были люди со взглядами, не очень близкими нам. Но, тем не менее, если мы считали, что проблема того заслуживает, мы приглашали их, и такие мероприятия проводились.

И из-за этого так и получилось, что наше пространство, наша площадка стала площадкой для формирования Гражданского сектора Евромайдана. То есть некоторые из актива Гражданского сектора луганского Евромайдана были с нами, дружили с нами. И в предыдущие годы они же, наверное, подтянули или сами подтянулись во время акций много новых активистов – людей, которые раньше не занимались гражданским активизмом вообще, но разделяли эти ценности, и месседжи Евромайдана срезонировали и заставили их проявить свою активность. Так вот, собственно, и возник Гражданского сектора Евромайдана.

В этот период мы уже практически не вспоминали о…

Просто не было времени заниматься текущими проектами «Поступа». Мы уже стали меньше отождествлять себя с правозащитным центром «Поступ» и больше отождествлять себя с луганским внепартийным Евромайданом.

И, в конечном счете, после того как большинство из нас, а со временем всем пришлось выехать из захваченного боевиками Луганска, мы сразу же этой группой, сначала никак себя не называя, стали помогать тем, кто попал в трудную ситуацию. Заработала спонтанно «горячая линия», буквально, с двух телефонных номеров. И большая часть этой активисткой группы уже буквально в мае и в первые летние месяцы превратилась в Гражданскую инициативу «Восток SOS». Но не все, конечно. Из Гражданского сектора луганского Евромайдана выросло несколько активистских групп, которые занимались оказанием помощи пострадавшим в конфликте, переселенцам, украинской армии и так далее.

И.: Скажите, пожалуйста, вот координация с Киевом Гражданского сектора Евромайдана, она с какого времени примерно началась, и был ли человек или ответственный за вот эту координацию с регионами? Вы говорили о сетевых акциях? То есть с кем вы координировались, как, вообще, связь существовала, как происходила?

К.Р.: Коммуникация происходила либо лично мы принимали участие в различных мероприятиях Гражданского сектора Евромайдана в Киеве. Мы были подписаны и до сих пор подписаны к рассылке Гражданского сектора. Коммуникация осуществлялась, в общем-то, спонтанно. Не было там какого-то одного ответственного. В принципе, не было никого, кто был ответственен только за что-то. Всё постоянно менялось. Тем более, мы же все продолжали работать, и у всех была какая-то основная нагрузка. А свою гражданскую активность мы проявляли в свободное от работы время (большинство из нас). И поэтому ответственные менялись. Но удивительным образом тогда в период Майдана я не припомню ни одной акции, ни одного действия, которое пошло бы наперекосяк из-за того что там не было кого-то ответственного. Все проявляли очень много солидарности, много взаимопомощи, были действительно активными и всегда старались подхватить, помочь там, где это было нужно.

И.: А вы часто приезжали в Киев во время Майдана?

К.Р.: Да, часто.

И.: То есть туда-сюда, перемещались. Да?

К.Р.: Наверное, половину времени я провел в Киеве, а половину в Луганске период Евромайдана. Может быть, в Киеве чуть меньше. Не знаю, мне даже сложно судить, если честно. Но в Киеве действительно я проводил очень много времени. И я, и еще пара наших человек были таким связующим звеном между киевским Евромайданом и нашим. Мы постоянно приезжали, рассказывали о том, что происходит. Мы рассказывали об этом по телефону и это все передавалось. Мы делали телемосты, опять-таки, включения прямо там на площади или в нашем офисе. То есть старались, что бы коммуникация постоянно поддерживалась.

И.: Вот еще интересует вопрос о том, какие были у вас взаимоотношения с людьми, которые были «политическими оппозиционерами», как вы назвали их? То есть какие они политические силы представляли и что это были за личности, если можно их назвать?

К.Р.: Да можно, конечно. Ну, я не назову всех, поскольку я уже, честно говоря, даже некоторые фамилии не помню. Конечно же, прежде всего, речь идет о ВО «Батькивщина», которые были представлены Ириной Веригиной и Сергеем Топтуном, если я не ошибаюсь, в Луганской области. Это «РПЛ», представленный Прегебой и Шокуном. И это «Удар», представленный братьями Серпокрыловыми тогда в Луганске.

Я повторюсь, что мы, в общем-то, не были против определенного сотрудничества с ними. Но наша позиция была в определенном смысле более радикальна, поскольку мы выходили далеко за рамки партийной оппозиционной адженды. Мы точно так же, как активисты в Киеве многие, требовали серьезных, глубинных, структурных изменений украинского общества и системы управления, системы власти, реформ – тех реформ, которых до сих пор так и не случилось. Мы считали, что в позиции, выступлениях, на акциях парламентской оппозиции было много популизма. Поэтому не хотели себя полностью с ними идентифицировать, сливаться. Некоторые наши акции эти оппозиционные силы поддерживали, некоторые игнорировали. Но, так или иначе, мы, в принципе, параллельными курсами дошли до весны 2014 года.

И.: А если вот брать вот эти два крыла: партийное оппозиционное и гражданское. Я так понимаю, что это очень такая структура упрощенная. Да? Ведь, как и сам Майдан, ну, по аналогии с киевским, как и сам Майдан, так и внутри были какие-то инициативы, общественные организации. Вот в целом, если представить и можно ли представить, какова была структура луганского Евромайдана хотя бы на весну 2014 года, февраль-март 2014 года?

К.Р.: Ну, февраль-март 2014 года – наверное, это уже нельзя называть Евромайданом. Это, скорее, уже был период такой проукраинской активности. А если говорить о периоде Евромайдана – то да, наверное, были два основных компонента: это оппозиционно-партийный Евромайдан, структурированный более-менее, управляемый из центра, соответственно, партиями. И непартийный Евромайдан, ядром которого был Гражданский сектор луганского Евромайдана. Я уже основные моменты говорил. То есть акции оппозиционеров проходили только по выходным, чаще всего это было в воскресенье. Это называлось «вече». Акции Гражданского сектора Евромайдана, за исключением небольшого периода, в конце января – начале февраля, когда было очень сильное напряжение в обществе и была реальная угроза серозных нападений на акции,

акции Гражданского сектора проходили ежевечерне, каждый вечер. И мы хотели точно так же, как и многие инициативы киевского Евромайдана, чтобы вот мы стали площадкой, публичной площадкой, для обсуждений важных для города, для области, для страны, в целом, проблем. Обсуждений и поисков пути решений. Вот, собственно, это мы и делали каждый вечер на площади. На площадях, поскольку локации нам иногда приходилось менять, опять-таки, из-за угроз нападения.

И.: А какие были основные площадки под эти локации?

К.Р.: Центральная площадь, площадь Героев Великой Ответственной войны и возле памятника Шевченко – это была основная площадка. Потом какое-то время мы были вынуждены, некоторые акции мы переносили в сквер Памяти, так называемый, находящийся напротив здания луганского СБУ. У нас были и марши по центральным улицам города. Были акции, которые мы переносили в сквер ВЛКСМ. Тоже в центре города, недалеко от центральной площади.

И.: А как люди могли узнать, где собираетесь? Какие способы информирования вы использовали?

К.Р.: В основном это интернет. Интернет, телефон, активисты обзванивали друг друга. Но, в принципе, большинство наших акций все-таки прошло возле памятника Шевченко на центральной площади. И люди к этому уже привыкли, и через несколько недель все просто знали, что каждый вечер там проходит акция. Те, кто хотели, приходили.

Долгое время это были только сторонники. Попытки нападения на акции начались почти сразу. Но до конца января 2014 года это были явно оплаченные провокаторы, которых, в общем-то, не интересовала идеологическая составляющая. Это было очень видно. А вот в конце января после радикализации киевского Майдана часть общества в Луганске все-таки качнулось в сторону против Майдана как такового. И тогда уже возникло именно общественное движение против и луганского Евромайдана тоже. Там уже люди были более мотивированны – те, кто мог уже как-то объяснить свою позицию.

И.: А насколько массовым это было движение и какие категории участников этого движения были?

К.Р.: Это движение, которое называло себя «Луганской гвардией», выросло, в общем-то, из нескольких достаточно малочисленных политических и общественных организаций. Прежде всего, это «Прогрессивная социалистическая партия» Витренко. Их актив большую роль сыграл в этом. Как бы в организации «Луганской гвардии» важную роль сыграл лично Арсен Клинчаев – лидер так называемой «Молодой гвардии», общественной организации, и человек, почти ставший лидером луганского «Украинского выбора», человек, лояльный Ефремову. Таким образом, мы считаем, что, в том числе, Ефремов играл важную роль в том, чтобы организовать вот это вот движение против Евромайдана в Луганске. Мы считаем, что он причастен к финансированию организации этих групп и так далее.

Кроме этого, в «Луганскую гвардию» вошли люди, которые раньше имели отношение к нескольким мелким, в общем-то, незначительным пророссийским организациям. Ну, и вот к ним постепенно подтянулись люди, испугавшиеся насилия на Майдане в Киеве. Численность их росла. Со временем численность их росла. Их не было больше, чем нас, но из группы в 10 человек, со временем, я думаю, их стало несколько сотен тоже.

И.: А если говорить о представительстве Гражданского крыла луганского Майдана, то кроме «Поступа», какие более-менее заметные инициативы или представители общественных организаций были в этом крыле?

К.Р.: Наверное, не очень правильно будет говорить, что в Гражданский сектор Евромайдана вошли организации. Туда вошли люди. И на этих основах, мы собственно всё это строили. Там были и представители каких-то организаций. Ну, мы, например, не идентифицировали себя как «Поступ», как коллективный член Гражданского сектора Луганского Евромайдана. Я думаю, что остальные тоже так же не идентифицировали. Хотя активное участие принимали люди работавшие, например, на Восточно-украинском центре общественных инициатив», арт-группа «Стан». Кто еще? Вот сейчас забудешь кого-нибудь, потом люди когда-нибудь посмотрят и обидятся. Ну, мне проще было бы перечислять людей по именам, чем по организациям. Да и то, всех не перечислишь. И поэтому, наверное, не буду.

И.: Ну, это же мы не учебник пишем. А тот, кого вот вам хочется назвать, можете назвать этих людей. Ну, потому что если не называть людей, то Майдан – это будет просто какая-то абстрактная вещь. А если называть конкретные имена, то уже более ясно.

К.Р.: Ну, из наиболее активных участников я мог бы перечислить, наверное, всех активистов «Поступа»: это Юля Красильникова, Ива Кузьмина, Света Тарабанова. Кроме этого, активно участвовали там еще Алесей Беда, который тоже уже записывался у вас. Володя Щербаченко, Ярослав Минкин до того времени, как он уехал из страны вообще, Евгений Васильев, наш тогда новый активист, человек, который, опять же, не занимался до этого гражданской активностью, а сейчас до сих пор работает вместе с нами в команде, Юля Кишенко. Много. Много было людей. Их всех не перечислить.

И.: Константин, если вы говорите, что следует называть события до активизации, до январских событий Евромайданом, а уже после иначе – как проукраинские выступления, вообще, можно ли определить, каковой была периодизация этих выступлений? Если брать, например, с конца ноября и до начала марта, например? Были ли какие-то периоды угасания, нарастания или, может быть... Условно конечно, можно ли разделить на какие-то этапы?

К.Р.: Я думаю, что периодизация была очень похожей на периодизацию событий киевского Майдана.

Был период выступлений в ноябре 2013 года, когда основным требованием, основным гаслом было возврат, даже не возврат, а просто подписание договора об ассоциации. Естественно, что после 30 ноября это уже был протест против произвола власти и требования стали куда более серьезными, чем просто подписание договора. Уже стали звучать требования более радикальных реформ, смены правительства.

Был период первых нападений на акции, которые, наверное, точно так же, как в случае давления на киевских активистов, которые не столько испугались, сколько, наоборот, мобилизовали протестующих в Луганске.

Был период в начале января и, наверное, всю первую половину января – период апатии, когда люди видели, что, несмотря на все действия, чтобы мы ни делали, ненасильственное сопротивление не приносит своих плодов, и не понятно было, что делать дальше.

Радикализации, что, правда, радикализации луганского Евромайдана не было, потому что не было для этого поводов. И он всё это время сохранял мирный характер. После радикализации киевского Майдана были попытки как-то это всё рационализировать, объяснить луганчанам. И, в конце января, в начале февраля луганский Евромайдан был больше мишенью для все более радикализировавшихся противников Майдана. Тут уже был такой период сопротивления. Вот.

Что произошло после 20 февраля? Собственно, получилось так, что большую часть этих событий я пропустил, поскольку уже, если не ошибаюсь, 2 марта я был в Крыму. Потому что основные события начали происходить там после захвата Совмина. И через несколько дней, завершив все дела в Луганске, я попытался провести определенные переговоры с тогдашним еще губернатором Луганской области. В целом, я и мои коллеги были настроены на то, чтобы не допустить какого-то вот радикального сценария.

Я уехал в Крым и провел там почти месяц. За это время очень многое случилось в Луганске, и как бы не обо всем я могу говорить предметно. Поскольку я не видел, как это происходило, не ощутил, возможно. Могу говорить только со слов своих знакомых, своих коллег. Но, в общем-то, то, что происходило тогда, стало логичным продолжением, в определенном смысле стало инерцией процессов, запущенных в конце января – в начале февраля, когда вся машина, контролируемая «Партией регионов», была направлена против Евромайдана,

на то, чтобы сформировать общественное мнение, настроение в обществе негативное к Евромайдану. Просто нагнеталась истерия и в прессе, и сами топ-чиновники, топ-политики региональные делали популистские и достаточно острые заявления против Евромайдана, против всех протестующих Евромайдана, активно поддерживали «Луганскую гвардию». Руководство области и совет, и губернатор, и мер Луганска инициировали, созывали лично и активно поддерживали формирование так называемых «дружин самообороны» для защиты от якобы правых радикалов с Запада, которые приедут захватывать Луганск. И потом большая часть людей, вошедших в эти дружины, стала движущей силой «русской весны». Если мы говорим о местных людях. Хотя в «русской весне» принимало участие много приезжих людей.

И после, 20 февраля, март – это уже не были протесты, это были просто акции, митинги, шествия направленные на то, чтобы сохранить страну, сохранить единство страны, которая, я думаю, что, по мнению многих наших активистов, это было залогом тех реформ, которые мы требовали. Залогом сохранения той среды, в которой эти реформы, эти изменения и это лучшее будущее единственно возможно. Это вот период марта. Ну, а, наверное, апрель – это уже было просто очевидное противостояние, противодействие пророссийским силам. И в апреле мы очень много времени уделили, не весь, конечно, Гражданский сектор, но группа, в которой был, в том числе, я, мы много времени уделили тому, чтобы… диалогу, скажем так. Мы старались встретиться со всеми представителями пророссийских сил из числа луганчан и жителей области, для того чтобы убедить их в том, что насильственный сценарий недопустим. Нам казалось, что это нам удалось. Было такое ощущение. Но, как оказалось, мы были не правы. Было еще что-то, что мы не учли.

И.: Вот вы были и в Крыму, и потом в Луганске. Помните ли вы момент, когда осознали, что вот та точка наступила, условно как называют «точка невозврата», когда уже всё-всё измениться, всё уже не будет так? То есть было ли ощущение серьезности событий? Потому что, например, Крым пророссийско настроенные граждане неоднократно заявляли о том, что нужно отделиться, присоединиться к России и так далее. Вот серьезность событий она воспринималась сразу вами или можно было воспринимать это как угрозу со стороны России или просто, в смысле, запугивание?

К.Р.: Я лично не осознавал угроз. Должен сознаться, не осознавал масштабов, не осознавал серьезности намерений России. Я думал, что всё ограничится шантажом

и закончится так же, как это закончилось, например, в 2005 году – то есть возвращением к определенному status quo. «Точек невозврата», если говорить о «точках невозврата», было несколько, как минимум. Конечно же, такой точкой было 20 февраля, после которого структура власти, система власти треснула очень сильно. И, конечно же, позиции тех, кого мы называем местной властью, уже стали совсем другими.

Конечно же, мы тогда не видели, насколько тесно эти люди связаны с российской стороной, и не знали, насколько далеко может зайти российская сторона. Я всегда это говорил и сейчас повторюсь, что в Луганске не было практически никаких автономистских и сепаратистских настроений. И, тем более, никогда серьезно не обсуждалась идея возврата в СССР, присоединения к России и так далее, и тому подобное. Людей, которые с такими лозунгами выступали, их было вообще в принципе очень мало. Но, они всегда были маргинализированы, и их всегда воспринимали как фриков. Никогда в поле общественной дискуссии это серьезно не обсуждалось. Вот эти вот фрики, их голос усилился весной 2013 года. Но, опять же, я бы не сказал, что он как-то повлиял на общественное мнение в целом. Их высмеивали, как правило.

Даже еще будучи в Крыму и даже уже вернувшись из Крыма, я серьезно не воспринимал угрозу  насильственного захвата власти, тем более, «крымского сценария» в Луганске и Донецке. Это было что-то. Ну, вот с точки зрения, предпосылок этого не могло быть. И, конечно же, мы недооценивали как бы готовность России дальше действовать нагло насильственными методами, вооружая местных радикалов и, более того, перебрасывая вооруженных наемников на территорию страны. То есть какие-то вещи мы просто не могли, не имели смелости что ли просчитать.

И.: Да. Тогда действительно никто не верил в то, что такое возможно. И действительно как бы предугадать действия соседа было как-то тяжело.

К.Р.: Я думаю, что Россия воспользовалась, прежде всего, пассивностью большинства. Тут надо отдать должное. И немножко вернемся назад в период Майдана: зима 2014 года. Я думаю, что и активных, даже самый острый период если брать, активных сторонников Майдана было, наверное, до 20%, может, даже меньше – до 15. Примерно такое же количество, в пределах допустимой погрешности, было активных противников Евромайдана, которые потом стали активными сторонниками отделения и присоединения к России в большинстве своем. То есть вот эти группы активных людей, они были примерно одинаковые, и те, и другие составляли меньшинство.

Подавляющее большинство, по моим наблюдениям, все-таки были пассивны, естественно пассивны, если не сказать «подчеркнуто пассивны», и надеялись на то, что всё как-то решиться само собой. Всегда решалось – решится и сейчас. Насильственный сценарий никому не нужен. И действительно он не был нужен большинству людей. И точно так же у этого большинства не помещалось в голове, что они станут жертвами этой гибридной агрессии, что к ним придет война.

И именно этой пассивностью воспользовалась российская сторона, а сначала и украинские местные элиты. И вот так вот подчеркнуто, проигнорировав молчащее большинство, город был взят под контроль агрессивным вооруженным меньшинством.

И.: А когда уже именно для вас наступил тот период, который показал всю серьезность событий, и вы уехали оттуда? Что произошло тогда? Что вас подтолкнуло к этому?

К.Р.: Активистов стали разыскивать. Я и еще несколько человек были, в общем-то, весьма публичные и совершенно четко заявляли позицию. С другой стороны, мы весь конец апреля постоянно вели переговоры с какими-то лидерами этих пророссийских групп и, я повторюсь, достигали согласия, по крайней мере, по тем позициям, что всё нужно решать мирными методами, путем каких-то мирных договоренностей и компромиссов.

Но, несмотря на это, в начале мая начали разыскивать меня. То есть была вероятность того, что я буду взят в заложники. Я уезжал два раза. После захвата административных зданий, после того как пророссийские боевики вышли за периметр баррикад, возле СБУ захватили областную государственную администрацию, прокуратуру, начали вооруженный штурм областного управления милиции.

После того как пролилась первая кровь и был расстрелян еще один оппозиционный активист – адвокат Чудовский, – и была серия нападений на луганских активистов, это просто волной прошло, тогда я сначала вывез своих коллег со всеми документами организации. Поскольку у нас был печальный опыт крымских активистов, когда не вывезенная, не перерегистрированная организация не смогла продолжать работу, то нам хотелось сохранить. У нас были еще определенные обязательства перед донорами, не законченные проекты. Поэтому я решил, что будет правильнее, если мы сделаем это заранее, учитывая этот горький опыт.

Потом я вернулся. В принципе, уже в оккупированном почти полностью Луганске я не чувствовал возможность эффективно работать, особенно находясь там, условно говоря, под прицелом, будучи разыскиваемым боевиками. Но еще несколько дней я находился в Луганске до того момента, как мои друзья – Алексей Беда и Аня Мокроусова – попали в плен к боевикам. Тогда через них пытались найти и меня тоже. Были сутки напряженных переговоров. И после освобождения их из плена я настоял на том, чтобы Аня с семьей выехали из Луганска. Поскольку им тоже уже оставаться было небезопасно. Я вывез их оттуда и после этого уже не возвращался.

К.Р.: Из акций первое, что вспоминается, – это, наверное, наш открытый показ открытого доступа – «Альманах, открытый доступ – Межигорье», который сделал, если не ошибаюсь «Центр UA» Документально-публицистический фильм о Януковиче, о Межигорье и о возможности украинцев узнать, как живут их правители. Мы анонсировали показ этого фильма на центральной площади еще в начале декабря. Я сейчас не помню числа. Это была такая первая большая, публичная акция с показом фильма, с обсуждением и так далее.

И сразу же мы натолкнулись на удивительное сопротивление. Сразу же в день этой акции на месте, которое мы заявили, как место проведения этой акции, придя, мы обнаружили где-то около десятка людей с плакатами и звуковое оборудование. Там было установлено звуковое оборудование, очень мощное звуковое оборудование, которое просто лишало нас всех шансов, что-то там показать, чтобы это было услышано хоть кем-то, даже если бы мы стояли в нескольких десятках или сотнях метрах от этого места в парке.

В руках у этих людей были плакаты, на которых были написаны пасквили в адрес нескольких активистов, общественников луганских, в том числе, и меня. Совершенно бестолковые плакаты, с бестолковыми, безосновательными обвинениями. Это было весело, в общем-то. Было весело и то, что люди, которые эти плакаты держали, совершенно не знали ничего о людях, о которых там было написано. Говорили совершенно нелепые вещи.

Я, например, подошел к человеку, держащему плакат, в котором меня обвиняли в том, что я иностранный агент. Я спросил, что это за человек, о котором у вас идет речь? И человек рассказал какую-то очень путаную историю, в соответствии с которой этот человек сейчас арестован в России, сидит в тюрьме в России и так далее. Ну, и так далее. Там было много таких смешных эпизодов.

В первый вечер мы не смогли провести это мероприятие. А руководил этими титушками господин Харитонов, который впоследствии стал лидером «Луганской гвардии» так называемой, а потом – первым так называемым «народным губернатором Луганщины», который в последствии был арестован, получил условный срок и, видимо, по какому-то из обменов был возвращен на оккупированную территорию, где сейчас и живет там и в России частично. Не суть.

В первый вечер акция была сорвана таким образом. Во второй вечер мы снова, заявив публичный показ, опять на площади нашли этих «прекрасных людей» уже без плакатов, там было около десятка титушек, были вот эти огромные колонки, заглушавшие всё, и был Дед Мороз, певший детские и советские песенки в микрофон. Этот Дед Мороз, его роль играл Сергей Сафо, тоже местный политик и чиновник в прошлом. Человек, тесно связанный с Владимиром Струком.

На тот момент это один из местных лидеров, депутат Верховной Рады от «Партии регионов», который впоследствии также принимал активное участие в финансировании боевиков, захвативших Луганск.

Ну, во второй вечер мы уже не стали просто отменять акцию, а перенесли ее в соседний сквер имени ВЛКСМ, развернули там экран, развернули свое оборудование. Люди, которые пришли смотреть фильм, пошли за нами. Ну, тогда они уже не промолчали и титушки. Тогда вот было первое нападение на наши акции. Эти молодые люди, которые еще вчера держали просто плакаты, в этот раз уже испортили наше оборудование. Там возникла потасовка. Показ сорвали из-за того, что просто нам залили компьютер, с которого это всё должно было проецироваться. Перевернули технику, залили компьютер, показ сорвался.

Мы не отказались от этих попыток. И, по-моему, на следующий день или через день анонсировали показ. Уже это были выходные, это было вече. Нам вызвались помочь луганские оппозиционные партии. И первый показ мы провели уже прямо на крыльце областной государственной администрации. В воскресенье было больше людей. Там где-то, наверное, больше 200 человек пришло на эту акцию. Нам пыталась препятствовать милиция, но мы достаточно легко решили этот вопрос. Ну, и в этот день, несмотря на то, что это всё происходило прямо в центре в присутствии большого количества милиционеров на акцию было совершенно нападение. В толпу бросали петарды и дымовые шашки, пытаясь сорвать этот показ. Один из нападающих был задержан. Ну, в общем-то, показ состоялся, несмотря ни на что. Это была такая длительная эпопея, растянувшаяся на несколько дней. Через большое сопротивление мы все-таки этот фильм показали.

Потом было еще много всего, много разных акций. Очень яркая, опять-таки, из-за сильного сопротивления, сильного противодействия была акция «Инструмент свободы». Она проходила уже в январе 2014 года. Когда нам казаки и активисты этой так называемой «Молодой гвардии» просто не давали пронести пианино на центральную площадь. Испортили инструмент, вырвав там часть клавиш «с мясом». Но, несмотря на это, в конечном счете, мы таки сыграли на нем.

Меня в этот день не было в Луганске, поэтому об этой акции, я думаю, что подробнее расскажут мои коллеги, которых я вам предложил. Например, Алексей Кравченко или Юля Красильникова, или Леша Беда, который был один из тех, кто готовил эту акцию.

Ну, и были еще там целый ряд ярких акций. Например, наша Рождественская акция «Вертеп», «Политический вертеп», проходивший одновременно в нескольких городах Украины, в том числе, и у нас. Была, я считаю, красивая акция новогодняя – поздравление Луганску, поздравление стране. Активисты Евромайдана и, в принципе, все желающие на площади подписывали желто-голубые флажки, которые потом мы соединяли в одну большую гирлянду.

Их было подписано несколько сотен. И гирлянда получилась тоже, наверное, более сотни метров. И после этого мы как бы торжественно колонной прошли на центральную площадь к елке городской. И, несмотря на попытки препятствовать со стороны милиции и со стороны городских властей, мы повесили эти пожелания на елку. В основном это были пожелания изменений, пожелания реформ и так далее.

И.: А скажите тогда, как рождались идеи вот таких акций? Была какая-то креативная группа? То есть идей могло быть много, а как принималось решение, что вот мы проводим такую акцию?

К.Р.: Так же, как принимались решения на Майдане – коллективно. Как в Запорожской Сечи: предлагалось, обсуждалось, голосовалось и делалось.

И.: Вы были автором какой-то конкретной акции или это все от самой идеи и до воплощения она трансформировалось в акцию?

К.Р.: Конечно трансформировалась. И в принципе, наверное, не было ни одной акции, у которой был только один автор. Я же говорю, идеи предлагались, обсуждались. В процессе обсуждения они часто становились интереснее, обогащались другими участниками дискуссии. И, в конечном счете, мы всё делали вместе, распределяя функции.

И.: Луганские активисты – это люди, которые самостоятельные, самодостаточные и в некоторой мере они, можно так сказать ... Ну, вот эта их инициативность, на мой взгляд, она приводит к тому, что очень сложно договориться между собой. Я понимаю, что Майдан – это такой период, когда люди все-таки более сплачивались. Вот как легко проходили переговоры во время Майдана?

К.Р.: В период Майдана всё было легко. Я не помню ни одной склоки в нашей среде тогда. Просто для этого не было пространства. Несмотря на то, что люди отличались иногда довольно сильно даже по политическим взглядам, наша небольшая группа – это в основном люди либеральных взглядов, отчасти даже левых. Но, тем не менее, вместе снами работали люди, которые были до этого активистами «Свободы» и других правых движений. И ни разу в период Майдана у нас не возникало серьезных противоречий. Были дискуссии, но вот именно сор, противоречий не было. Я думаю, что общая цель, хотя в деталях она, наверное, никогда, ни разу не проговаривалась. Но, тем не менее, все ее чувствовали, и она объединяла, объединял противник, объединяли задачи, и поэтому не было никаких трений.

И.: А с представителями политических партий? Они тоже принимали участие в подготовке акций или отдельно?

К.Р.: Нет, они не принимали участия. Мы всё делали самостоятельно. Мы их извещали иногда о том, что мы планируем. И никогда мы их ни о чем не просили. Но мы, тем не менее, оставляли ситуацию открытой: если они хотели принять в этом участие, они могли принять в этом участие. И многие люди, которые ходили на их акции, ходили на акции наши тоже. Или ходили тогда, когда считали, что та или иная акция соответствует их представлениям, ощущениям и так далее.

И.: А отношение к Евромайдану и вообще к протестующим правоохранительных органов, можно вот как-то проследить, как оно менялось в течении трех месяцев?

К.Р.: Со стороны правоохранителей, я должен отметить, мы не разу не испытывали как бы серьезного давления. За исключением вот той акции на крыльце

областной государственной администрации. Но это было, скорее, такое, нечто импульсивное. Когда уже титушки не сработали, попытки сорвать с помощью этого мощного звукового оборудования тоже не сработали тогда. Потому что тогда появилось мощное оборудование и у нас благодаря оппозиционерам. Это была, видимо, такая последняя соломинка, за которую власть пыталась ухватиться. Но это было несерьезно. Кроме этого, никаких серьезных попыток давить на нас со стороны правоохранителей я не ощущал за весь этот период. Да, они сквозь пальцы смотрели на титушек, которые нападали на наши митинги, казаков, «луганских гвардейцев» и так далее, и тому подобное. Они не расследовали заявление о преступлениях после этих фактов, которые мы подавали. То есть откровенно саботировали, откровенно «матросили», как у нас говорят. И в целом такое отношение было всё время до самой трагической развязки.

Были милиционеры, которые нам симпатизировали, которые предупреждали нас о готовящихся провокациях. Поэтому можно предположить, что о готовящихся провокациях знала милиция в целом. И эти милиционеры, в общем-то, старались защитить нас. Это хорошие люди, которые потом не изменили присяге, выехали из захваченного Луганска, до этого попытавшись сделать всё возможное точно так же, как это делали мы, чтобы не случилось кровавой развязки. Потом они воевали и сейчас продолжают работать в Луганской полиции. Но, их было не много. В целом милиция относилась к нам как минимум равнодушно. Очевидно, что некоторые милиционеры относились враждебно к тому, что мы делали, но не показывали этого. Потому что на это не было санкций, наверное.

И.: Титушки и казаки, они одновременно с «Луганской гвардией» появились?

К.Р.: Ну, я же говорю, титушки, вот рафинированные титушки, вообще, не идеологические, а заказанные явно, криминалитет, они появились гораздо раньше – они появились еще в начале декабря 2013 года. А те уже, кто нас не любил искренне, они стали появляться, сколько-нибудь заметной силой, сколько-нибудь заметными оппонентами только в конце января 2014 года.

И.: А казаки?

К.Р.: Тоже. Конец января. Вторая половина января, скажем так. Ну, уже после событий на Грушевского.

И.: Вот как-то наладить взаимопонимание между участниками Майдана и их противникам были с вашей стороны какие-то переговоры, пробовали вы вести?

К.Р.: Да, пробовали вести. Публичные и непубличные. Не все были согласны с этим, но часть наших активистов старалась коммуницировать, например, вот с наиболее идеологически последовательными людьми с «Луганской гвардии». И, опять же, в определенные моменты казалось, что диалог возможен и есть точки, в которых мы можем сойтись. Потому что у тех, кто искренне протестовал против нас и зимой 2014 года, и весной протестовал на этих пророссийских акциях, много требований сходились с требованиями Майдана. Например, они точно так же хотели справедливости, хотели подотчетности власти,

понятных взаимоотношений с властью, выборности, ну, то есть контроля над областной властью, контроля над областной милицией, общественного контроля, децентрализации в том смысле, чтобы центр не забирал все налоги, чтобы регионам не приходилось клянчить потом это в виде дотаций и субвенций. То есть определенной финансовой автономии. Тоже весьма логичные требования. В общем, было действительно, целый ряд позиций, по которым противоречий не было. Но всегда примешивалось что-то. И даже несмотря на достигаемые договоренности, постоянно что-то вмешивалось, и эта коммуникация срывалась, вплоть до начала войны, когда она прервалась полностью.

И.: Понятно. Ну, и я бы хотела еще задать некоторые обобщающие такие вопросы. Ну, прежде чем такие уже, как концовочка. Вот представим, что пройдет 10 лет, если вас спросят о периоде Майдана, что бы вы самое такое яркое впечатление, самое яркое событие какое бы вы назвали?

К.Р.: Событие?

И.: Да. Периода Майдана.

К.Р.: Ну, сам Майдан – это событие, это явление. И это некое общее ощущение от Майдана как от такого огромного котла, в котором переваривается очень много мнений, взглядов и в котором рождается синергия от взглядов, позиций, иногда весьма полярных. Вот это вот удивительное ощущение взаимопонимания, которое возможно, несмотря на всю разность этих взглядов, и солидарность, взаимопомощь, взаимовыручка. Такой феномен самоуправляемого общества, которому, в общем-то, не нужно никакое внешнее администрирование, четкая структура, не нужен директор, не нужен президент (кто-то олицетворяющий эту власть), где люди могут сами договариваться, принимать решения и действовать, достигая определенных результатов.

И.: А вот можно сейчас сказать, Майдан какое он имеет значение для Луганска и для страны в целом? То есть и луганский Майдан, и в целом Майдан как событие всеукраинское. Я понимаю, что война она более глобальные и результаты, и последствия, и влияние на общественную жизнь, в более глобальном масштабе. А все-таки Майдан, он какое место в современной истории занимает, как, по вашему мнению?

К.Р.: Важное. (Смеются) Ну, не знаю, это однозначно сложно как-то.

И.: Ну, давайте вот так: о вас лично. Что дал вам Майдан? Как вы изменились под влиянием тех событий?

К.Р.: Майдан мне (и я думаю, не только мне) дал ощущение страны как страны, общества, осознавшего себя, общества с ощущением собственного достоинства, общества с виденьем определенных перспектив, путей развития, общества дискутирующего, иногда трудно, но дискутирующего по поводу этих путей и стратегий.

В общем-то, Майдан, несмотря на всю свою трагичность и незавершенность является, не знаю, еще одним камнем, мне кажется, в фундаменте нашего общества, нашей страны. Тоже своего рода точка невозврата. Я уже не верю, что после этого мы можем опять стать чьей-то колонией. Я думаю, что определенный этап таким образом прошли. К сожалению, он был кровавым. К сожалению, мы не добились пока еще большинства из того, что мы хотели добиться. Но процесс продолжается. Конечно же, общество еще остается довольно молодым и незрелым. Но, я думаю, что есть вещи, которые уже не повторятся после Майдана.

И.: А вот как лучше назвать эти события? Майдан для того, кто не принимал участия в нем, просто слово «Майдан» тяжело объяснить и тяжело понять. Сейчас называют революцией. То есть это было массовое выступление людей. А вот как лично для вас? Как его можно классифицировать, это событие? Что это было?

К.Р.: А какие еще есть классификации?

И.: Восстание. (Смеются)

К.Р.: Ну, это были протесты. Как минимум, это были антиправительственные протесты, протесты против возвращения в… Речь идет, не знаю, может, это вообще не ответ на ваш вопрос, но речь идет о выборе вектора (для меня). Это очевидно. То есть после распада союза, после обретения независимости Украина, к сожалению, радикально не изменила свой вектор развития, свой вектор движения, ценности. Мы остались в фарватере Советского Союза и правопреемницей Советского Союза, что, в конечном счете, предопределило нашу политическую культуру, структуру управления обществом, законсервировав и развив вот эту вот неофеодальную систему.

И речь шла о том, чтобы этот вектор изменить радикально, перенаправив страну в направлении Европы также, как это сделали другие страны Восточной Европы во время распада советской империи. И это, на самом деле, действительно очень важный шаг. Это был вот этот самый поворотный момент. И этот поворот до сих пор длится. Он еще до конца не завершен. Но я надеюсь, что инерция этого события такова, что развернуться снова в сторону ценностей, которые сейчас продолжает пропагандировать Россия, этого уклада жизни, этой системы управления уже не будет. Думаю так. Я ответил на этот вопрос или все-таки вы о чем-то другом спрашивали?

И.: Всё нормально. Ну, и на завершение. Я читала, в проекте «Живая библиотека Донбасса» вы говорили о том, что, по вашим ощущениям, многие луганчане переосмыслили все эти события, вообще, свое отношение и к Майдану, и к оккупации. Вот если менталитет сравнить жителя Луганска в 2013 году и сейчас. Я хочу понять, почему, вот вы говорили, что большинство оно пассивно, равнодушно?

Почему вот так? Ведь рядом Россия. Но идея автономии, она была чужда тогда. Или что, по-вашему, изменилось в этом направлении?

К.Р.: Я думаю, что пассивных все равно остается большинство. Часть из этих пассивных людей – это то, о чем я говорил в том интервью, – после трагических событий весны-лета 2014 года, очевидно, изменили свои позиции и поняли, что их пассивность, в том числе, привела к таким последствиям.

Я очень много комментариев слышал от людей, которые симпатизировали Майдану молча весь период с осени 2013-го по конец зимы 2014 года. Они, в принципе, разделяли эти ценности и принимали эти месседжи, но они никак себя не проявляли, думая, что всё решится за них. Очень много из таких людей писали потом и мне лично, и в комментариях о том, что они очень сожалеют о такой позиции, что всё можно было изменить. Даже если бы нас больше выходило весной 2014 года, то такой сценарий был бы просто невозможен. Так, как он не стал возможен в Харькове.

Конечно, позиция местных властей играла тоже большую роль, а они играли все-таки на стороне местных олигархов и России. Силовики, прежде всего. Но просто если бы все наши пассивные сторонники проявили себя и весь этот потенциал проявился бы на улицах Луганска, Донецка и других городов, то такой сценарий был бы просто невозможен. Я думаю, что Россия была бы вынуждена отказаться от такого сценария сама. Но, несмотря ни на что, по моим наблюдениям, и сейчас большинство остается пассивным.

И.: Почему так? Как вы думаете?

К.Р.: И большинство, которое выехало, и большинство, которое осталось там. Ну, потому, что, не знаю, это привычная позиция. Многие люди не активные политически, никогда не были активны политически и считают, что это их право – жить обычной жизнью. У них есть семьи, которые нужно кормить, родственники, хобби, работа, и им этого вполне достаточно. Они не видят необходимости, не считают себя обязанными занимать какую-то политическую позицию. А если они ее и занимают или декларируют хотя бы публично – только для того, чтобы сохранить этот привычный уклад жизни. Я абсолютно уверен, что большинство из тех луганчан, которые сейчас живут в оккупации и называют себя сторонниками идеи «русского мира», «Луганской Народной Республики» и так далее, делают это только для того, чтобы сохранить себя, сохранить тот образ жизни, который они ведут. Как только ситуация изменится, они от этих идей совершенно искренне откажутся. Это так. Увы.

И.: А есть ли у вас какие-то прогнозы? Потому что я вот сейчас наблюдаю всё больше и больше того, что распространяется идея оставить этот конфликт замороженным, пока он как бы сам не развяжется.

К.Р.: Насколько я понимаю, сейчас не так много возможных вариантов действия. И этот конфликт, увы, сейчас невозможно не оставить замороженным. Он уже заморожен, несмотря на то, что часто вспыхивает снова. Но линия фронта не движется, и двигаться не будет. Сил, для того чтобы военным путем вернуть себе захваченные территории, насколько я могу судить, у Украины нет.

Этому же сценарию препятствуют и западные партнеры. И основная ставка делается на то, что Россию ослабят и заставят отказаться от такой агрессивной внешней политики: санкции, экономические санкции. Я считаю, что в определенном смысле такой сценарий достаточно гуманен и по отношению к мирным жителям оккупированных территорий, и по отношению к военным, которые, правда, и сейчас продолжают гибнуть на фронте, к сожалению, и по отношению к жителям страны-агрессора тоже. Я просто других сценариев не вижу тоже.

И.: А вот временная протяженность разрешения, именно развязки такого сценария, она...?

К.Р.: Большая. И это, конечно, губительно в определенном смысле для нас и для региона – тем более. То, что сейчас происходит там, и не только на оккупированных территориях, – это, конечно, очень трагично. Даже на контролируемых Украиной территориях в зоне конфликта в случае, если он растянется на годы или на десятилетия, тем более, у этих людей просто нет будущего. И они и сейчас его не видят. Потому что даже на контролируемых территориях это территории, где украинское право очень ослаблено, где очень высока доля произвола, где разрушена экономика, инвестиции не идут и не будут идти еще очень долго, где царит безработица, неопределенность и где, я думаю, что практически никто из родителей не видит будущего своего ребенка в этом регионе. Все хотят отправить туда, где хорошо.

И.: Ну, будем надеяться, что все-таки в кратчайшем и обозримом будущем этот конфликт разрешится. Может, хотите добавить еще что-то?

К.Р.: Да много чего можно добавить. На самом деле, информации просто очень много. Я даже не знаю. И эмоций очень много, и информации. Поэтому мне сложно приоритезировать это сейчас. Я как бы готов, если у вас будут возникать дополнительные вопросы, возвращаться к этой теме, приезжать и рассказывать более подробно о каких-то эпизодах, если хотите.

И.: Хорошо. Спасибо вам большое.

Реуцький Костянтин

Псевдо

Роки життя

1974


Місце народження

м. Хабаровськ


Місце проживання

м. Київ


Вид діяльності

громадська діяльність


Категорія участі

координатор


Тема

Революція Гідності, російсько-українська війна

Дата запису

31.08.2016


Форма запису

відео


Мова оповіді

російська


Інтерв’юер

Привалко Тетяна


Місце запису

м. Київ, Український інститут національної пам'яті


Дозвіл оповідача

повна згода


Фонд №

1


Опис №

4


Одиниця обліку №

40


Фото

Інші відео й аудіо

Документи

Транскрипт


Інтерв'ю з Реуцьким Костянтином, текстова транскрипція, частина 1

Інтерв'ю з Реуцьким Костянтином, текстова транскрипція, частина 2

Статистика

.



5

Фондів

157

Інтерв'ю

495

Файлів

Усні свідчення Реуцького Костянтина про Революцію Гідності, записані 31 серпня 2016 року