Архів Фонд 1. Український інститут національної пам'яті Опис 12. Усні свідчення про події окупації Криму, записані у 2021 році

Інтерв'ю

Усні свідчення Потапової Валентини про події окупації Криму, записані 11 березня 2021 року

Інтерв’юер (І.): Сьогодні 11 березня 2021 року. Запис відбувається у приміщенні Українського інституту національної пам’яті. Інтерв’юер – Тетяна Ковтунович. Представтесь, будь ласка, і розкажіть про себе.

Валентина Потапова (В.П.): Меня зовут Валентина Ивановна Потапова. Я родилась в Крыму 8 апреля 1962 года. Место моего рождения – это город Ялта. Скорее, даже не сама Ялта, а такой маленький поселок рядом с Ялтой, поселок Гаспра называется. Собственно говоря, там и жили первое время мои родители. Моя мама – крымчанка. Фамилия у нее была очень интересная – Сигитова Юлия Васильевна. А папа, он из Черниговской области, Неженский район, село Лосиновка, Потапов Иван Михайлович.

І.: А мама за походженням, таке прізвище, вона хто?

В.П.: Я долго искала, почему у моей мамы такая интересная девичья фамилия – Сигитова. Потому что она напоминает, скорее, татарскую фамилию, нежели русскую. Хотя девичья фамилия моей бабушки – Харламова. Но семейные предания говорят о том, что вот моя бабушка Мария Петровна Харламова вышла замуж за Василия Ивановича Сигитова. Но перед тем как пожениться дед крестился. И я могу предположить, и я спрашивала у бабушки, почему он крестился так поздно, а кем он был до этого. Бабушка говорила: «Да басурманин какой-то». Я могу предположить, что, скорее всего, он, может быть, и был из семьи татар. Но это, скорее всего, те татары, которые даже не казанские, а татары, которые проживали в районе Воронежской губернии. И я потом смотрела: там действительно было такое место компактного поселения татар. Дед был старший в семье. У него было еще много братьев и сестер. Но имена сестер были известны: это Сара и Фаина. Почему они были известны? Потому что они прошли сталинские лагеря. А дед бежал из Воронежской губернии в Крым. Но семейные предания не рассказывают, почему он бежал в Крым и почему он перевез в Крым, собственно, всю свою семью.

Моя бабушка и дедушка они жили 7 километров от Джанкоя. Там было такое небольшое село, называлось оно Ближнегородское, тогда это был Тельмановский район. И вот там они жили, и у них было четверо детей. На момент начала Второй мировой войны они работали в колхозе. И деда не успели забрать в армию. Его успели только забрать на призывной пункт. Но уже на призывном пункте, собственно говоря, началась тогда оккупация Крыма. Бабушке удалось деда забрать с места призыва, и до 44-го года дед работал в колхозе, но уже, получается, на немцев. А в 44-м, когда Крым был освобожден, деда снова призвали в армию. Он был 903-го года рождения. Это, следовательно, в 44-м ему было 41 год. И он принимал участие в штурме Сапун-горы и в освобождении Севастополя. В своих письмах он написал, что если я прошел такой ад, то я, наверное, к вам вернусь живой. Но, к сожалению, живым он не вернулся, он погиб в Эстонии в 45-м году, в феврале 45-го года. И вот, собственно говоря, ту семью, которую я знала очень хорошо – это семья моей бабушки.

Моя мама, ей не очень сильно нравилось работать в селе и в колхозе. И поэтому она пошла против своей семьи, даже с таким большим осуждением своей семьи. Потому что у нее было два брата и еще одна сестра. Она уехала в Ялту и попробовала построить свою жизнь в Ялте.

Сначала она работала на Ялтинском рыбокомбинате. А потом она закончила курсы поваров и очень долгое время работала поваром в таком очень известном ялтинском ресторане (ресторан «Сочи» он назывался), и была прощена своей семьей за то, что она покинула село возле Джанкоя. Но и Джанкой, и Ялта, мы были дети, и часто нас на лето увозили к бабушке в Джанкой. Поэтому такую сельскую жизнь я знала. Потому что и дяди мои, и тети – это были фантастические люди, которых я очень сильно любила и, вообще, там, как бы в любви достаточно так серьезно мы воспитывались. Вот.

А потом мои родители получили комнату. Не в общежитии, где они жили в Гаспре, а комнату уже в Ялте. Это был такой район, он назывался Дарсан (в переводе – «лысая гора»). Это был очень интересный район. Потому что это были бараки, построенные в 56-м году для людей, которые переселялись в Крым, после того как когда первая волна после депортации крымских татар переселенцев сбежала из Крыма, потому что не было воды, не было никаких условий. Вот эта первая волна 49-го года, она не выдержала тяжелых крымских условий, она сбежала. И вторая волна – это уже были комсомольцы, которых по призыву послали поднимать Крым. Это уже после того, когда Крым вошел в состав Украинской Советской Социалистической Республики. И вот мой отец по этой комсомольской путевке переехал в Ялту и работал сначала просто строителем, потом работал прорабом. И вот им дали вот в этом поселке, где были построены бараки, им дали комнату. И вот в этих… в таком очень интересном поселке, где были в основном люди практически со всего Советского Союза. Потому что соседкой у нас была из Читы тетя Зина, откуда-то там были из Украины, очень интересная была у нас соседка, которая прошла сталинские лагеря, такая бабушка у нас была замечательная в этом дворе. И, в общем-то, там прошло всё мое детство.

А училась я в замечательной школе. Это первая женская гимназия в Ялте, школа № 5. Гимназия, действительно она такая была, вот построена она была на деньги, которые собирал Антон Павлович Чехов. И эта гимназия была пронизана просто вот этим духом. Это были мраморные полы, паркетные полы, колонны. Очень интересные переходы в этой школе, актовый зал высотой 8 метров с хорами, где у нас там проходили какие-то мероприятия. И когда ты заходил в школу, то первое, что ты видел, – это огромный портрет Чехова, на котором было написано: «В человеке должно быть всё прекрасно: и душа, и мысли…» И, наверное, эта вот фраза Чехова, она стала такой, знаете, определяющей в моей жизни. Потому что когда ты заходил по мраморной лестнице, сначала ты видел портрет Чехова, а потом ты заходил и видел огромное зеркало которому было больше 100 лет, и ты так сравнивал себе: такой ли ты, как Чехов, всё ли в тебе прекрасно (душа, мысли, тело и всё остальное)?

И вот я могу сказать, что вот эта ялтинская гимназия, где у нас были фантастические учителя. Потому что там были традиции. Директор этой школы, она еще застала тот дух этой гимназии. И, например, в Советском Союзе, как это ни странно, но как только мы переходили в старшую школу, все учителя нас начинали называть на «вы». То есть если ты до восьмого класса, к тебе могли обращаться на «ты», то уже в девятом классе обязательно говорили «вы». И вот этот переход из такого вроде как детства уже в такой период, когда ты уже наравне с учителями.

И, вообще, школа была, как ни странно, очень демократической.

Я сегодня часто вспоминаю, откуда у меня такие хорошие знания по биологии, по физике, еще по чему-то, хотя я гуманитарий. Я забыла сказать, но, наверное, чуть позже скажу. Хотя я гуманитарий, откуда у меня такие хорошие знания. Наверное, потому что у нас были очень хорошие учителя. И вот эта школа, она находилась недалеко от набережной. И мы пробегали вот с этого своего района Дарсан, где вот жили эти бараки. Ну, это отдельная история – рассказывать о том, как проходила жизнь там. Во всяком случае, большое количество слов, которые в приличном обществе не употребляют, я, наверное, узнала там. И попадать в другой мир, где вот школа, где есть вот такое уважение, такая всегда была смена картинки.

Ну, семья. У родителей у нас не очень сильно там заладилось, у отца с мамой, они развелись, и мама второй раз вышла замуж. Я только поддерживаю ее решение. Не знаю почему, но у отца была какая-то такая агрессия. И, наверное, я знаю, что такое домашнее насилие, к большому сожалению. И когда мне было 13 лет, слава Богу, мама приняла решение, и мы вышли из того ада, в котором мы там жили. Мне трудно сейчас, спустя много лет, оценить действия отца. Уже ни мамы, ни отца нет. Ну, Бог им судья, особенно – отцу.

К сожалению, отношения с родней отца я не поддерживала. Единственное, что однажды видела деда. Он, кстати, тоже крымчанин. Где он нашел свою жену в Чернигове – не знаю. Но они тоже развелись, и дед потом жил в Новоалексеевке. Но отношения ни с отцом, ни с той семьей, по сути, не поддерживали.

Ну, и вот я закончила школу эту замечательную. И для меня было два решения, кем я хочу стать: или социологом (но в 79-м году слово «социолог», оно, наверное, скорее, было ругательным, нежели профессией), или историком. И очень сильно хотела быть социологом. Очень сильно. Но было всего лишь два вуза в Советском Союзе, которые готовили по этой специализации: один был в Питере, в Ленинграде, а один был в Харькове. И когда я приехала поступать в Харьков, то выяснилось, что для социологии нужна математика, а я гуманитарий. Поэтому я решила, что я буду поступать на исторический факультет. Но в Харьковский университет я не прошла. И поэтому я закончила Ялтинское педагогическое училище по специальности «воспитатель детского сада». Кстати, по этой специальности я отработала почти 13 лет, параллельно закончив заочно университет симферопольский по той специальности, про которую я уже говорила – как историк. И уже потом я стала работать преподавателем истории. А потом уже я стала работать преподавателем в Крымском гуманитарном университете на кафедре истории и правоведения. То есть как бы я всё время смеюсь о том, что я знаю систему образования, начиная с дошкольного образования и заканчивая высшим образованием.

Ну, и для меня вот сейчас, спустя уже 7 лет после оккупации, когда судьба распорядилась так, что я не могу работать… не смогла работать по специальности преподавателем вуза, я понимаю, что, наверное, это была моя профессия. Потому что я ее очень любила. Потому что я очень сильно тоскую за своей профессией. И иногда я говорю: может быть, вернуться в детский сад и начать всё сначала, попробовать воспитывать маленьких детей? Ну, не знаю, как оно там будет дальше.

Ничего не загадывайте. Потому что события 14-го года показали, что мы можем что-то предполагать, но иногда события такие большие геополитические. Как сказал один мой знакомый, когда идет локомотив истории, то нужно отступить, потому что ты все равно не сможешь ему противодействовать. Поэтому загадывать что-либо очень сложно.

Ну, вот жизнь в Ялте и вот жизнь, собственно говоря, вот в профессии, получается, что у меня было почти 30 лет педагогического стажа. Я могу сказать, что мне всегда было интересно делать что-то такое особенное. И еще в Советском Союзе, когда мы работали в детском саду, у нас собралась такая большая компания воспитателей приблизительно одного возраста и очень амбициозных. Поэтому в 83-м году мы читали, переводили о вальдорфской системе образования и элементы этой системы образования вводили у себя в детском саду. Наш детский сад был одним из самых лучших в городе, и к нам там очередь стояла, чтобы попасть именно в наш детский сад.

Ну, а потом был 91-й год, распад Советского Союза, экономические вот эти ямы, когда перестали платить зарплату в детском саду. И большинство из моих коллег уволились, потому что у них были дети, нужно было выжить. А я как раз таки в это время решила, что пора мне выйти замуж. И мой муж, я тоже случайно его нашла. Моя однокурсница по педагогическому училищу вышла замуж в Киев, и на свадьбе у своей однокурсницы я познакомилась с одноклассником ее мужа. И, таким образом, одноклассник мужа моей подружки стал моим мужем. И поэтому я вышла замуж и даже переехала на очень короткое время в Киев.

Киева мне хватило ровно на три месяца. Мы поженились 4 марта, и я с марта до мая попробовала пережить киевскую зиму, без солнца, холодную, это абсолютно не крымские зимы. И я сбежала. Сбежала в Ялту и оттуда уже позвонила своему мужу и сказала, что если хочешь – переезжай. Потому что я отсюда уже не уеду. Мой муж тогда служил в СБУ. Ну, и ему пришлось уйти со службы и переехать ко мне в Ялту, там закончить экономический вуз, и сейчас он... Ну, сейчас он работает по специальности. А так, было очень трудно и с работой, и со всем.

Там же, в Ялте, я родила дочь в 96-м году. И вот до 2014 года нам казалось, что жизнь достаточно устойчива, достаточно налажена. И когда в 13-м году моя дочь закончила школу, то она приняла решение, что она хочет остаться в Ялте, и она поступила в тот университет, где я преподавала. Это не смотря на то, что по результатам ЗНО она прошла в Киево-Могилянскую академию, в Киевский национальный университет, в Харьковскую юридическую академию. То есть у нее достаточно высокие были баллы по ЗНО. Но она сказала, что она хочет быть здесь, в Ялте. И у нее была на то причина.

Потому что я уже начала говорить о том, что всегда я хотела сделать что-то такого необычного и интересного, начиная с детского сада. А вот после того уже, когда распался Советский Союз и нужно было каким-то образом начинать жизнь сначала, то в 98-м году я вышла на работу сначала завучем воспитательной работы в специализированную школу 12

(у нас такая была английская школа). И вот уже там я поняла, что работать по… завуч воспитательной работы – это не совсем то, что было в Советском Союзе.

Но я еще раз хочу сказать, что я всегда благодарна своей школе. Вот та, которая хранила какие-то такие, знаете, может быть, стены хранили такие аристократические традиции уважения к ученикам. И когда я пришла в эту школу, то первое, что меня поразило, – когда один из учеников этой школы вышел на одиночный пикет на 1 мая против таких мифов, связанных с Советским Союзов.

Это был скандал. Потому что коммунисты, которые выходили на 1 мая к памятнику Ленина в Ялте, они написали жалобу на директора школы и так далее, и так далее. А меня как завуча по воспитательной работе направили к Ярославу, для того чтобы я начала с ним проводить воспитательную работу. Но я была в таком восторге от его одиночного пикета, что проводить воспитательную работу я не могла, и мы с Ярославом долго разговаривали о том, почему он это сделал. Я была в восторге. Я его поддерживала всеми силами. Единственное, что я сказала: «Ярослав, нужно было не на одиночный пикет выходить, а нужно было всех поднимать».

Сейчас Ярослав Минкин, он очень интересный человек. Потому что он на момент 14-го года оказался в Луганске и как раз таки был во всех акциях протеста, которые были в Луганске. У него общественная организация «Стан». Они сейчас в Ивано-Франковске. Они делают очень много для сохранения культурного разнообразия в Украине. Они собирают очень много воспоминаний о том, что происходило в Луганске в 13-14-м году. И я всегда рада, что вот мои ученики, они оказались такими замечательными.

И разговаривая с Ярославом, он говорит, что: «Вы были первым завучем по воспитательной работе, которая не стала ругаться и воспитывать, а, наоборот, поддержала в том, что я делал. Ну, будучи 16-летним мальчишкой». Ну, это было действительно замечательно.

Потом я работала еще в одной школе. Такая она была очень интересная школа. Она была районная школа, где были дети из неблагополучных семей. Если 12-я специализированная – это была школа, где были дети в основном из очень благополучных семей, то другая школа была из неблагополучных семей. И вот в этой школе из неблагополучных семей мы попробовали создать такую газету, издавать газету о событиях в этой школе. И мне пришлось уйти, и детям это закрыли. Потому что в этой газете они стали раскрывать коррупционные схемы, которые были в школе. Завхоз, который сдавал помещения этой школы в летний период. И им стало интересно, куда же идут эти деньги. И этот листок такой, знаете, боевой листок, который они издавали, он стал пользоваться популярностью. Ну, понятно, что очень быстро было ясно, что за этим стою я, как человек, который их поддерживает. И мне так намекнули на то, чтобы я либо прекратила эту деятельность, либо ушла из школы.

Ну, и как раз таки в это время человек, который работал в этой школе по совместительству, он читал украинскую… а нет, он читал всемирную литературу, Штейнбук Феликс Маратович, он работал в университете. И он сказал, что: «Мне кажется, ваши подходы, они будут интересны в университете. Потому что вы пытаетесь преподавать по-новому. А мы ищем людей, которые будут в университете читать методику преподавания истории в школе, ну, вот с вашим подходом, там, где есть какие-то демократические ценности, где есть какое-то уважение к детям, к студентам». Я не сразу согласилась.

Но потом стало ясно, что нужно уходить и учить уже будущих учителей быть учителями нового поколения. Я согласилась, ушла. Но при этом у меня были еще часы в такой частной школе. Там было их не много, и я там работала почти до 2012 года параллельно с университетом (там не много часов было).

И вот в университете, когда я уже начала работать (я не потеряла мысль, почему дочь не уехала и почему осталась в этом университете), я оказалась на очень потрясающей кафедре. Кафедра истории и правоведения, ее возглавлял молодой, абсолютно молодой (я не знаю, сколько ему тогда было, наверное, 34-35) заведующий кафедрой Роман Владимирович Топка. И у нас на кафедре была какая-то удивительная атмосфера. Вот атмосфера партнерства, атмосфера какой-то там демократии, атмосфера уважения между преподавателями кафедры и уважения между преподавателями и студентами.

Студенты никогда не боялись у нас говорить то, что они думают. Студенты у нас были всегда очень открыты. Мы очень много делали по поводу того, чтобы студентам были понятны критерии оценивания, уважение к студентам. Ну, вот иногда я уставала (ну, две работы, по сути), иногда хотелось уйти и оставить какую-то одну работу либо вообще уйти. Потому что я могла позволить себе (муж зарабатывал какие-то деньги). Но вот эта атмосфера этой кафедры, она не позволяла уходить. Ну, вот она держала. Потому что я на работу вот просто бежала, для того чтобы общаться с этими людьми.

И это при всем том, что сам университет был безумно авторитарный. Вот, знаете, такой островок, который оказался в университете (вот наша кафедра) и авторитарность управления. Потому что ректор нашего университета Глузман, он был очень авторитарным человеком, он увольнял всех, кого хотел, кого не хотел. У него там было два суда с проректорами, которых он уволил только потому, что они пошли против его воли. Но на самой кафедре это было, знаете, как-то вот: мы были вне всего.

И вот на этой кафедре, вот в этой атмосфере, по сути, и появилась идея создания молодежной организации в городе, которая попробует поменять жизнь в городе. Потому что студенты были совершенно потрясающие. Идея создания молодежной организации, она появилась после того, когда я познакомилась с руководителями «Докудейз». Это международный фестиваль по правам человека. А еще в 2003 году я стала членом Всеукраинской ассоциации учителей «Нова доба» и прошла остаточно долгое обучение как преподаватель по «громадянській освіті» (по гражданскому образованию). Нас было не так много, и у меня есть сертификат национального тренера по гражданскому образованию. Поэтому я была очень рада, когда гражданское образование стало обязательным предметом спустя почти 20 лет после того, когда мы только начинали это делать.

И вот это всё: гражданское образование, атмосфера на кафедре, «Докудейз» – вот они соединились в то, что мы создали, вместе со студентами мы создали у себя на кафедре киноклуб, который мы назвали «Клуб социального и правового кино». И вот этот киноклуб, он стал таким центром, таким «майданчиком», если можно так сказать, вот этих всех фантастических идей, перемен в городе. И мы очень сильно хотели, чтобы наш город изменился. Мы ходили на общественные слушания. Мы очень сильно смеялись, когда на общественных слушаниях единственное, что решалось…

Пришли мои студенты и сказали, что на общественных слушаниях решается вопрос о строительстве крематория в городе, и другого ничего нет. На что я им сказала: «А почему вы удивляетесь? Потому что наиболее социально активны в городе, они пенсионеры. И то, о чем они мечтают и думают, – это о том, какой у них будет памятник на кладбище или возможности сэкономить деньги на крематории. Вас нет. Потому что вы как молодежь, вы абсолютно социально не активны. Вы не доносите до руководства города ваши интересы. И поэтому на общественных слушаниях у вас будет обсуждаться строительство не какого-то парка развлечений, спортивных для молодежи, а там будет обсуждаться крематорий. И вы будете всё время жить в городе, который строит крематории, а не строит что-то для молодежи.

Ну, и вот подобные вещи, которые вот мы начали делать на этом киноклубе, они начали вот, знаете, так раскручивать и поднимать всю эту нашу молодую элиту, которая сосредоточилась в университете. Потому что этот университет, он был единственный университет в Ялте. Он был построен… Ну, как бы до этого было Ялтинское педагогическое училище, потом был колледж, потом был лицей, потом стал университет. И, несмотря на то, что ректор университета был таким очень авторитарным человеком, но как менеджер от образования он был достаточно профессионален. Он смог этот университет, по сути, с нуля поднять. Еще раз говорю, что наша кафедра – это был такой островок демократии, и нам там было, вот в своей бульбашке нам было очень комфортно.

И в 2011 году мы зарегистрировали организацию молодежную. Она называлась Центр гражданского просвещения «Альменда». Нас было три учредителя: это я две моих студентки. Одна из моих студенток – Дарья Свиридова – сейчас первый заместитель постоянного представителя Президента Украины по Крыму. Вот. А вторая учредитель – это Ольга Скрипник. Она сейчас глава Крымской правозащитной группы. Вот, собственно говоря, с двумя студентками мы и создали эту организацию, и эта организация стала прирастать другими студентами. Это была молодежная организация на самом деле. И действительно всё, что мы делали, это всё было сделано для молодежи.

Мы стали получать какие-то первые проекты. У нас появилось первое помещение для организации, в центре города, на чердаке. Это такое помещение было получердачное, но оно было настолько комфортное. Тут же получило оно название «чердак». И все наши студенты, которые ходили на киноклуб, могли на этом «чердаке» собираться и решать какие-то глобальные вопросы. Вот до сегодняшнего дня мы все вспоминаем вот эту атмосферу вот этого «чердака». Это атмосферу такой веры в перемены, веры в то, что мы сможем изменить наш город.

А Крым – это же регион пенсионеров. А Ялта – это регион пенсионеров в квадрате, где советские вот эти предпочтения и вот эта ностальгия по Советскому Союзу, она там чувствовалась абсолютно везде. И молодежь оказалась: либо ты будешь в орбите вот этих советских воспоминаний, либо ты будешь в орбите каких-то новых европейских ценностей. И если советские воспоминания, они транслировались в семьях через бабушек, дедушек, мам, пап, то вот эти европейские ценности, они не транслировались нигде. И вот мы взяли на себя такую очень амбициозную роль – создать организацию, где мы попробуем это всё изменить.

Учитывая, что у меня уже к этому моменту было очень много знакомств практически по всей Украине, еще раз говорю, что я была национальным тренером по гражданскому образованию, то практически на все вот эти молодежные школы по правам человека, по гражданскому образованию мне всегда звонили и говорили: «Есть ли у тебя потрясающие студенты?»

Потому что они говорили, что те, кого ты всегда присылаешь, – это просто звезды. Ну, я вам уже назвала двух звезд. И таких звезд было достаточно много.

И вот, собственно говоря, моя дочь попала в этот киноклуб, когда ей было 15 лет. Ну, просто мамы дома не было, и мама никак не могла заниматься воспитанием собственной дочери, и поэтому решила, что можно объединить воспитание собственной дочери и воспитание других детей. И когда ей исполнилось 15 лет, она первый раз пришла к нам на киноклуб и вот, собственно говоря, и стала такой очень активной участницей вот этих всех наших движух, если так можно сказать. Мы там проводили конкурсы. У нас был. У нас был конкурс «Социальный объектив», конкурс аматорского кино. И где-то уже к 13-му году мы стали узнаваемы в городе, и на наш киноклуб, который проходил в университете, стали приходить люди из города, не только из университета, но он стал таким вот уже социальным явлением. И мы очень сильно надеялись, что со временем мы сможем уйти из университета и сделать такой молодежный центр, где будет собираться молодежь не только из университета, но и молодежь из всего города.

Надо сказать, что вот мои коллеги, которые вот Дарья Свиридова и Ольга Скрипник, которых я уже упоминала, они не совсем видели себя в Ялте. Потому что и Дарья, и Ольга, они хотели, может быть, чего-то там большего, где-то перебраться в столицу. Ну, действительно их потенциал был намного больше, чем маленький город Ялта. Но, в любом случае, оставалась я, которая выращивала новых таких звезд вот в той атмосфере, которая у нас была.

И очень сильно мне не хватает вот этого киноклуба, вот этой атмосферы, и не хватает вот этих пяти лет, когда процессы в Крыму мы могли бы сделать уже такими, чтобы вернуться в советское прошлое нельзя было бы. Наверное, где-то там спецслужбы Российской Федерации это тоже почувствовали. И, наверное, они понимали, что в Украине вырастает поколение молодежи, становится социально активным, экономически независимым, и что управлять Украиной, если вырастет это поколение молодежи, будет уже невозможно. То есть вырастет поколение, которое родилось уже при Украине, и это поколение не даст…

І.: Сманипулировать.

В.П.: Манипулировать больше страной. Потому что огромный интерес России к Крыму мы почувствовали не в 13-м году, не в 14-м году, а мы его почувствовали в 10-м году, после подписания Харьковских соглашений. И если до этого мы видели, что были какие-то очень много активностей в Крыму, которые связаны были с украинской культурой, если так можно сказать, с украинством, с европейским движением Украины, то после подписания Харьковских соглашений, знаете, так как бы обрушился такой «русский мир».

И я всё время вспоминаю, в 11-м году я была в отпуске, мне позвонила проректор по науке Пономарева, и она попросила меня во время отпуска очень быстро организовать студентов на научно-практическую конференцию «Перспективы развития русского мира». На что я была страшно удивлена. Я говорю: «Вы меня, – говорю, – извините…»

І.: Что это?

В.П.: Что это? Перспектива развития русского мира. А она говорит: «Ой, Валентина, вот вы, как обычно, задаете море каких-то ненужных вопросов». Я говорю: «Я все равно не могу понять, причем здесь наш университет, летнее время,

студенты, и они должны там рассказывать про какую-то перспективу развития русского мира. Ну, где мы, где русский мир? Мы, вообще-то, Крым. Мы, вообще-то, Украина. Я не могу понять». – «Ну, вот я вас прошу. И вот сами явитесь на конференцию, и студентов приведите». Ну, понятное дело, что я ни сама не явилась, ни студентов не привела. Даже не звонила никому. С перспективами развития русского мира как-то не сложилось (лично у меня в голове). Но вот эта конференция «Перспективы развития мира» с 11-го года и практически до 13-го, еще летом 13-го была эта конференция, она стала вот конференцией, которая проводилась уже ежегодно.

Позже, уже в 14-м году, министр образования Российской Федерации сказал, что мы почувствовали, что Крым ментально от нас уходит, и поэтому мы сделали всё возможное, чтобы через образование его удержать. И это как раз таки открытие филиала Московского государственного университета в Севастополе, открытие других филиалов. Ну, то есть с 10-го года началась такая очень мощная борьба за Крым и борьба за молодежь. Вот почему мне всё время казалось, что где-то лет 5 нам не хватило на то, чтобы уже нельзя было вернуть, вот извините, так могу сказать, в это советское «стойло».

Меня всё время спрашивали студенты: «Почему вы так не любите Советский Союз? Вы же родились в Советском Союзе». А говорю: «Да, я родилась в Советском Союзе, и я вам рассказывала, что я благодарна своим учителям, я благодарна своим родителям, я благодарна всем. Я была молодая, я была живая, я получила образование. И, наверное, я за это признательна. Но я никогда не могла понять, и до сегодняшнего дня не могу понять, почему я не могла прочитать «Доктора Живаго», потому что кто-то когда-то решил, что эту книгу я не должна прочесть». И когда потом уже распался Советский Союз и я прочитала «Доктора Живаго», к слову сказать, Пастернака люблю, но «Доктор Живаго» оказалось не моей книгой, она мне не понравилась, это не мой роман. Но, в любом случае, почему кто-то решает, что мне можно читать, а что мне читать нельзя?»

Почему в Советском Союзе всё было построено на этом вранье? Почему в Советском Союзе вспоминают какую-то колбасу по 2-20. А почему не вспоминают о том, что эта колбаса покупалась либо в каких-то фантастических очередях, либо через знакомства. А что касается через знакомства, то моя мама работала продавцом в магазине. И я прекрасно знаю, что были вот эти обмены сырокопченой колбасы на то, что ей звонила подружка, которая работала в магазине обувном и говорила, что у нее есть хорошая чешская обувь, а мама ей приносила индийский кофе растворимый, который пить невозможно (сегодня я это уже знаю), и какую-то сырокопченую колбасу.

Сегодня очень часть говорят, что цены в магазинах высокие, не все могут позволить себе купить какие-то продукты питания или какие-то товары. Но для меня все равно это лучше. Потому что это выбор. Я могу прийти и выбрать то кофе, которое я хочу. И я могу прийти и выбрать ту колбасу, которую я хочу. Я могу прийти и выбрать те туфли, которые я хочу, той фирмы, которой я хочу. И я могу одеваться в то, во что я хочу. И вот эта свобода – это, наверное, то, чего мне безумно не хватало в Советском Союзе, за что я его терпеть не могу: за это вранье, вот за эти мифы, за отсутствие выбора. И когда говорят о том, что в Советском Союзе была стабильность, это стабильность: родился, женился, умер. Вот, несмотря ни на что, я сейчас могу сказать, что при отсутствии стабильности, распаде Советского Союза (одна катастрофа), оккупация (вторая катастрофа), и я все равно благодарна своей судьбе за то, что я могла принимать решения сама.

Это было мое решение.

И вот возвращаюсь к этой удивительной атмосфере на кафедре, к удивительной организации, которая состояла из молодежи, к удивительному «чердаку», куда приходили без нас, без меня. И это была идея. Для меня было очень важно, чтобы в выходной день они могли взять ключ и если у них появилась какая-то идея и они хотят создать что-то типа акции, как Ярослав Минкин против коммунистов, если у них возникает такая идея, у них есть помещение, куда они могут прийти, и у них может там появиться суперидея какая-то какой-то акции, какого-то проекта или еще чего-то. И даже если у них такой идеи нет и они просто хотят там отметить день рождения или они просто хотят поиграть там в «настолки», у них должно быть место, где им комфортно, где они могут говорить на темы философские, где они могут решать какие-то вопросы бытия и где уровень вот этих бесед – это не уровень по поводу где найти деньги на бутылку пива или еще чего-то.

Все-таки киноклуб и философские беседы, которые мы вели на нашем киноклубе. А на киноклубе у нас всегда был дискуссионный вопрос, и мы всегда искали ответы на какие-то сложные вопросы бытия. Ну, например, вопросы о том, что во мне может позволить сделать территорию страной? Это фильм «Человек, который поднялся на холм, а спустился с горы», и у нас был там дискуссионный вопрос: «А что во мне позволит подняться на холм, а спуститься с горы и сделать территорию страной?» И мы говорили на очень серьезные вещи.

И не удивительно, что когда встал Евромайдан, уже после того когда были избиты студенты, здесь, в Киеве, и когда в Киеве уже встал Евромайдан, вот как раз таки киноклубовцы, они не остались в стороне. И идея проведения ялтинского Евромайдана, она принадлежала вот далеко не мне и далеко не мои коллегам-учредителям этой организации. Она принадлежала самим студентам. Могу сказать, что вот там как раз таки наиболее активной была моя дочь, которой было тогда 16 лет. Такая, знаете, детский максимализм, наверное, юношеский максимализм, она никак не могла понять, почему мы здесь сидим и ничего не делаем.

Мы прекрасно понимали, когда они уже поставили нас в известность, они это приняли решение на «чердаке», и тогда они поставили нас в известность, что они выйдут на ялтинский Евромайдан. Ну, как мама, как преподаватель вуза я так грустно вздохнула. Как сказала моя дочь: «Иногда нужно принимать решение, что ты в ответе за те слова, которые ты говоришь. И если ты говоришь о демократии, то ты не имеешь права сейчас запрещать».

Мы прекрасно понимали, что все те, которые выйдут на ялтинский Евромайдан студенты, они будут уволены, ну, отчислены. Мы это понимали, вот абсолютно понимали. И поэтому я попросила их прийти на «чердак», для того чтобы, в принципе, еще раз с ними проговорить риски и насколько они готовы пойти на эти риски.

Мы проговорили вес риски, и я сказала: «Те, кто сейчас чувствуют, что вы не готовы пойти до конца, что вы будете отчислены, то вы можете завтра принять решение и не выходить на Евромайдан. Однозначно на Евромайдане не будет меня. Потому что иначе это будет не студенческая акция, а иначе руководство университета перекрутит так, что вас вывели преподаватели».

І.: Повлияли, заставили.

В.П.: Да. И действительно это была не наша идея, это была ваша идея, и вы приняли это решение.

Ольга Скрипник, которая к тому моменту уже закончила университет и работала преподавателем у нас же на кафедре (я же говорю, что у нас там кафедра удивительная была), она сказала, что: «Я абсолютно поддерживаю Валентину Ивановну, действительно мы не выйдем. Но я понимаю, что будут аресты. И поэтому я буду стоять в стороне. Вы должны помнить, что я стою в стороне, и в любой момент я подойду и буду помогать вам, когда на вас будут составлять протоколы». Ну, это я говорю к тому, чтобы вы понимали, что мы абсолютно трезво оценивали то, что было.

Информация о том, что студенты собираются выходить на Евромайдан, она просочилась. Они, если не ошибаюсь, то ли в «Одноклассниках»… нет, «ВКонтакте» они дали объявление. И глава студенческого парламента университета, он эту информацию довел до ректора. Ректор в это время был в Киеве, и ректор позвонил декану о том, чтобы не допустить выхода студентов на Евромайдан. Потому что Крым отчитался перед Януковичем, что евромайданов в Крыму не будет.

Ну, давление было страшнючее. Вот просто. Я даже вам передать не могу. Это было доведено до нашей кафедры. Потому что они говорили, что именно наша кафедра – рассадник какой-то вот заразы такой демократической, европейской. Как-то мы так не очень оказались понимающие политику президента Януковича.

Но, тем не менее, на следующий день в 12 часов 8 студентов вышли на Евромайдан, и к ним присоединились еще люди из города. Там была Лариса Китайская и другие. То есть в общей сложности их было 12 человек. Чтобы вам было понятно, для… А, до этого у нас был интересный проект, он так и не завершился, он назывался «Студии мобильных волонтеров». Целью этого проекта было научить студентов (как это сказать?) акциям, в которых нет насилия: это перформансы, флэшмобы, хэпенинги. Ну, вот все такие современные формы акций протеста. Причем проект этот у нас стартовал задолго до Евромайдана. Но к моменту вот уже Евромайдана мы прошли три студии.

Первая студия – это была социальная журналистика, блогерство. И замечательный режиссер Валерий Балаян работал с нашими студентами и рассказывал, как всё это делать. То есть к моменту вот этого выхода на Евромайдан они были уже обучены, что делать. Поэтому Ярослав Минкин, который тоже был у нас тренером, у которого такая история акций была, он научил, как подавать уведомления об акциях. Он рассказал, что подавать уведомления об акциях нужно в пол шестого в исполком, для того чтобы информация не успела быть передана в суд и чтобы суд не запретил акцию по какому-то формальному признаку. Поэтому всё это было сделано. В пол шестого Руслан Нечипорук, это наш студент, как научил Ярослав, подал уведомление, и в 12 часов дня они вышли.

Значит, для них были приглашены во внутренний двор Ялтинского исполкома две машины спецназовцев. Они там стояли.

Сложно представить, что они собирались делать с 12-ю людьми, из которых было 8 студентов. Вообще не знаю. Прилетел ректор из Киева, он был. В общем, людей, которые пришли осуждать ялтинский Евромайдан, было намного больше, чем тех, которые вышли не Евромайдан.

Там же, на этой площади, ректор заяви Ольге Скрипник, что она уволена. Хотя она не была, она стояла в стороне. И также было заявлено всем студентам, которые вышли, что они отчислены. Это было сразу. Вечером меня вызвали уже к проректору. Потому что я тоже была уволена. Но проректор и абсолютно все попытались сказать ректору: «А почему вы уволили Потапову?» А он говорит: «Она 100% причастна к этому». Он говорит: «Но ее не было на площади. Она в это время была на лекции, у нее была лекция. Она была в аудитории. Она почему уволена?» И вот меня вызвали на такой допрос: что я об этом знаю, что я знаю о Евромайдане. И во время этого допроса мне показали такое досье на мою дочь и сказали, что: «Только уважая вас, вы 11 лет работаете в университете, мы не увольняем вас и не отчисляем вашу дочь, но мы на нее собрали информацию». И там такая вот стопка огромная.

І.: І що ж там таке вже на дитину було?

В.П.: Вот, знаете, мне тоже стало любопытно. Это была практически вся ее переписка, выкачанная из «контакта». И проректор у меня спросил: «А вы знаете, что ваша дочь была в Германии?» Я говорю: «Ну, а как вы думаете? Моя несовершеннолетняя дочь была в Германии. Знаю ли я об этом? Естественно, знаю. Она была по проекту, – говорю, – в Германии. Там проект был по исторической памяти. Естественно, я знаю». – «А вы знаете, что в Германии она ходила в музей истории гомосексуализма?» Вот, вы знаете, до сегодняшнего дня я не могу понять: и что? Я говорю: «Ну, и что?» – «Ну, вы считаете, это нормально?» Вот я до сегодняшнего дня считаю это нормальным. Потому что если бы я выбирала между музеем, где я тысячу раз была, и музеем, в котором вот мне даже любопытно, что там в этом музее, вот я бы однозначно пошла в тот музей, который более современный, более интересный. Ну, я бы сделала то же самое, что сделал моя дочь.

І.: Ну, якщо є музей, якщо люди туди ходять.

В.П.: Да. И я говорю: «А вас что смущает в этом?» – «Вы понимаете, что, может быть, у вас дочь нетрадиционной сексуальной ориентации?» Ну, это меня убило окончательно. Я говорю: «И? Это каким-то образом вас касается? Мы, – говорю, – пришли сюда обсуждать сексуальную ориентацию моей 17-летней дочери? Или что мы пришли сюда обсуждать?»

Ну, а на следующий день была такая экзекуция моей дочери, когда пришли четыре проректора, когда ее одну подняли в группе, и у меня даже есть запись этой экзекуции. Знаете, это в лучших традициях сталинских времен, когда четыре проректора рассказывали, что она совершила преступление, потому что вышла на Евромайдан. И 17-летняя дочь отвечала, что она воспользовалась своим конституционным правом на мирное собрание. Ну, с 9-го класса ходила на киноклуб, знала, что отвечать. И ей говорили: «Кто ты такая, чтобы воспользоваться своим конституционным правом?» На что она отвечала, что я гражданка Украины, и я имею право на все конституционные права, которые есть. Ну, у нее там пытались спросить: «А какие у тебя обязанности есть?» То есть это было совершенно ужасно.

После этого, она говорит, что: «Со мной перестали разговаривать

часть моей группы, и боялись ко мне подходить». На следующий день она заболела. А потом, после болезни, врач попросила, чтобы мы сделали кардиограмму, потому что у нее были обнаружены шумы в сердце вот после… Ну, я понимаю, что такое в 17 лет, когда четыре проректора тебя обвиняют в том, что ты совершил преступление, что из-за того что вы вышли на Евромайдан, у нас теперь уволят нашего ректора, у нас закроют университет.

Ну, ялтинский Евромайдан, вот студенческий, он имел какое-то такое фантастическое значение. Потому что мы разорвали вот эту завесу лояльного Крыма, Крыма, который не присоединится к событиям, которые в Киеве. Потому что на следующий день или через два дня это уже были студенческие евромайданы в Симферополе. И дальше это было такое вот уже движение евромайданов вообще по всему Крыму. Это Керчь, Феодосия, Симферополь и так далее, и так далее. Вот. Но они были первые. И они первыми попали на карту Евромайдана в Крыму. И поэтому ректор, наверное, действительно получил за этих студентов по голове. Его пугали в том, что у него отберут помещение университета, что он будет уволен, и так далее, и так далее. Но вот этих 8 студентов… Одного мальчика, по сути, довели до состояния, что он хотел покончить жизнь самоубийством. Еле-еле вычухали его. Нужно было разговаривать с его родителями. Потому что у него родители не поддержали. А он вообще оказался там случайно. Он просто увидел, когда эти шли на эту акцию, спросил: «Куда вы идете?» Они говорят: «К исполкому на акцию». И он решил с ними пойти. То есть он был случайный там. Но махина, которой по нему проехались, он не был к ней готов. Потому что если с остальными я еще раз говорю, что мы четко прописали все риски, которые у них будут, и они были готовы к этим рискам, и то им было трудно. А вот этот мальчик, он не был готов к этому, и ему было очень тяжело. Но, слава Богу, он потом в 14-м перевелся и закончил университет, у него всё в порядке, всё прекрасно. Потому что было бы очень жаль, если бы с ним что-нибудь случилось.

И вот эти прошедшие такое горнило Евромайдана, потом они уже включились вообще во всю эту акцию. После этого у нас студенты начали потихоньку исчезать с лекций. Якобы по болезни, но мы точно знали, что они на Майдане в Киеве. У нас даже некоторые преподаватели умудрялись съездить. Ну, как бы это была тайна, но не очень-то сильно, каким-то образом обсуждалось на кафедре. Но мы знали, что, ну, вот наша кафедра поддерживает вот эту всю Революцию Достоинства. И нам было комфортно. Потому что мы могли свободно говорить на эти тем у себя на кафедре, не боясь, что кто-то там тебе скажет: увольняйтесь.

Ну, отношение ко мне и к Ольге Скрипник, оно очень сильно поменялось. Спасло только то, что Ольга Скрипник тут же написала заявление уполномоченному по правам за давление, которое на нее оказывается в связи с выходом на Евромайдан, и было написано заявление в прокуратуру. И поэтому нас оставили в покое. Но было абсолютно ясно: как только вся эта история угомонится, то и она, и я – мы будем уволены. Ну, то есть нас не увольняли исключительно потому, что…

І.: Не знали, чим закінчиться це все.

В.П.: Да, не знали, чем всё это закончится. Ну, я же говорю, на кафедре было комфортно. Но как только ты выходил с кафедры, то ты понимал, что на тебя как-то смотрят, с тобой боятся за руку здороваться, если так можно сказать. Ну, то есть ощущалась не очень приятная история.

После этого мы были с Ольгой Скрипник на акции в Симферополе, мы туда ездили с ней. Но студентов мы уже туда не брали и попросили, чтобы они уже с нами не ехали. Там был съезд практически со всех городов Украины. Это было после принятия этих…

І.: Законів оцих?

В.П.: Законов, да. В январе мы были там против этих законов. Такой митинг был тоже очень интересный. Он был возле представительства пезидента в Симферополе. И этот митинг был, знаете, вот он у меня вызвал какое-то такое, знаете, раздражение. Потому что мы пришли, мы должны были в Доме офицеров встретиться. Но Дом офицеров оказался закрытый на ремонт. Поэтому мы вернулись к представительству президента на эту площадь в Симферополе. Нас было не так много. И начали подвозить людей. Подвозили людей. Они подвозились там с флагами какими-то непонятных политических партий. И вот эти люди, они стали рядом с нами. И лозунги, которые говорили мы, – это было «Фашизм не пройдет!» И лозунги, которые говорили они, – это было тоже «Фашизм не пройдет!»

И абсурдность всего происходящего, она заставила меня выйти из этой группы людей, где мы были, и так отойти в сторону, покурить. И там были две учительницы, которых подвезли против нас. Такой, знаете, «антимайдан». И эти учительницы тоже ничего не понимали. Вот что они здесь делают, если мы говорим один и тот же лозунг, вот если мы хотим одного и того же. То есть мы хотим жить в нормальной стране. Мы хотим жить в некорумпированной стране. Мы хотим жить в стране, где есть будущее у наших детей. То почему мы стоим тут на разных сторонах с одним и тем же лозунгом? Ну, и мы хотим, чтобы фашизм не прошел, и они хотят, чтобы фашизм не прошел. И мы против авторитарной системы власти, и они против авторитарной системы власти.

Вот для меня этот митинг в Симферополе, он очень показателен в том, что, знаете, всё смешалось. Вот когда стало ясно, что люди перестали понимать, кто за что стоит. И мне кажется, что вот это непонимание кто же за что стоит, оно и стало потом тем, что было потом уже, после оккупации Крыма, и то, что потом было уже на Донбассе.

Вот, на самом деле, люди хотели перемен. И период президентства Януковича, он показал, что мы возвращаемся не в «совок» – мы возвращаемся в такое тоталитарное государство. И противодействие тоталитарному государству, оно было со всех сторон. И лозунги были одинаковые. Но мы не назвали главное: что мы хотим, чтобы у нас было демократическое свободное государство, мы хотим, чтобы в нашем государстве было уважение к правам человека. И мы на самом деле на одной стороне – против тех, которые хотят подчинить себе бизнес, которые хотят подчинить себе людей, которые хотят вот ущемления этих прав и которые хотят управлять страной, но так, как это управляется сейчас в нашем соседнем государстве, так называемом «братском» государстве Российской Федерации. То есть они хотели того, чтобы было, как в Беларуси, того, как было в Российской Федерации. Мы хотели абсолютно другого. И мы все были на одной стороне.

Почему не произошло вот этой коммуникации? Почему мы не вступили в диалог друг с другом, а оказались по разные стороны – вот для меня это вопрос, который вот я задаю на протяжении семи лет себе каждый день. И вот каждый день, когда я работаю… я очень много работаю по развитию медиаобразования в Украине,

у меня очень много тренингов и очень много встречаюсь с учителями сейчас, и очень часто поднимаем этот вопрос: где произошел разрыв коммуникации, где фейки, мифы, пропаганда сделали нас врагами внутри собственного государства. А когда ты начинаешь говорить с человеком: «Мы хотим того же самого. Мы все хотим того, чтобы мы жили в свободной стране»… Вот. И вот этот митинг для меня был таким, очень-очень показательным. И я сказала, что больше ни на какие митинги не пойду. Потому что, ну, это абсурдность, это какой-то бред.

И вот, получается, это уже был январь, мы не спали ночами, мы, как могли, поддерживали евромайдановцев, собирали деньги, перечисляли их. Ну, какие-то там. Даже у меня на компьютере была такая папочка, где у меня были фамилии тех людей, которые скидывали какие-то деньги, которые я там через своих знакомых перекидывала сюда, для людей, которые вот уже последние месяцы мерзли здесь, на Майдане Независимости.

И вот я не помню почему, но у меня почему-то дочь оказалась в феврале в Киеве. А, у них была Молодежная школа по правам человека. Она оказалась в Чернигове на Молодежной школе по правам человека. А тут последние вот эти дни, это 18-19-20-е февраля. И они даже не знали, как они выедут отсюда. Потому что Киев уже к этому моменту был закрыт, и они не знали, как их вывезут, этих детей, из Чернигова, чтобы их посадить на поезда и отправить по всей Украине. Потом я там связывалась с организаторами, и они говорят: «Ну, что-то будем делать. Если ничего не получится, ну, значит, будут сидеть в Чернигове в образовательном доме». А, еще тогда его не было. Позже в 14-м году его уже открыли, а тогда еще не было в 13-м. Ну, то есть они жили «Санрайсе», если не ошибаюсь. Вот.

И это было такое счастье, когда мы увидели, что Майдан победил. Это вот вообще. Вот я вам даже передать не могу. Наши все притихли, те, которые там всё давили. Не знаю, у нас там крылья за спиной выросли. У нас было столько веры в то, что вот сейчас страна обновится и что сейчас всё будет по-другому.

23-го числа, февраля, мы встречали с мужем дочь в Симферополе и поехали не через город, а поехали по обводной дороге, и навстречу шла колонна машин с военными. Вот это, знаете, «Люди»? И она шла такая колонна, 23-го числа, и я еще говорю мужу: «Я не могу понять, почему такая колонна машин с людьми, военных». Ну, не знаю, сколько там их было, 8 машин. «Это что, – говорю, – «Беркут» забирают из Киева?» Он говорит: «Может быть, какая-то передислокация?» Ну, может быть, в связи с Майданом были какие-то усиления, охрана каких-то там объектов, например, водохранилищ или еще чего-то. Ну, в Крыму же это ж проблема всегда. Там, маяков. Ну, не понятно что. Вот нам в голову не могло прийти тогда вот, 23-го числа, что это уже начало оккупации.

І.: Що, взагалі, можливо таке.

В.П.: Ну, вот не пришло в голову. Вот тогда, 23 февраля эта колонна машин – мы предполагали всё что угодно, но не оккупацию. А когда уже потом полетели первые вертолеты, которые шли через… они через Ялту так шли, их было видно над морем, которые шли на Севастополь,

то вот эти уже военные вертолеты – это уже была, знаете, такая уже нешуточная тревога. Но понимали ли мы, что это оккупация? Нет. Ну, вот то, что происходит что-то странное? Да. То, что Россия захватит нас? Ну, международное право, ХХI век. Какие-то иллюзии на этот счет еще были в голове.

Но потом появляются военные в санатории «КЧФ». Это недалеко от университета, буквально, там, не знаю, 50 метров, где я работала. Появляются военные, появляются военные машины. Из санатория выселяются люди, которые там были, и заселяются непонятные люди такого телосложения спортивного.

А 26-го был назначен этот митинг под Верховной Радой. И я сказала студентам, я говорю: «Вы знаете, я сказала себе, что я не буду ходить ни на какие митинги. Но вот тут я готова поехать на митинг». На что мои студенты крымские татары, они сказали, что: «Нет, там будут только мужчины. Валентина Ивановна, не нужно. Там может быть страшно». Я говорю: «В смысле страшно?» Они говорят: «Ну, женщин не берем. Это будет митинг такой серьезный». Вот.

Ну, и потом, когда мы смотрели по телевизору стримы этого митинга, и, конечно, к концу этого митинга было понятно, что нас больше, что украинского населения в Крыму больше. Это была такая надежда, такая вера, что мы победим, что всё это закончится, как страшный сон, что нас просто попугали. Вот.

Утром 27-го мы увидели кадры захвата Верховного Совета Крыма. И вот, собственно говоря, после 27-го стало ясно, что всё. Всё. Но, знаете, как: надежда умирает последней? Мы все-таки надеялись, что, может быть, что-то произойдет. Но то, что начало происходить с 27 и по 18 марта, – это такая… вот такой какой-то, знаете, ад. И каждый год с 27 февраля по 18 марта, как в том романе Булгакова: «Иван Бездомный, вообще, был нормальный человек. Но в последний день весеннего месяца нисана он выходил на патриаршие и начинал гулять». И вот, наверное, все мы, которые вот пережили каждый день этой оккупации, вот мы все становимся не совсем нормальные в этот период. Потому что мы каждый день переживаем каждый час, что происходило по дням. Можно мы на секунду прервемся?

В.П.: 27-е, вот это утро, знаете, там была такая катастрофа. Потому что когда ты увидел военных, когда ты увидел, что Верховный Совет захвачен, вот тогда всё соединилось: и колонна машин, которую мы видели 23-го, и вертолеты, которые летели в Севастополь, и блокировка частей. В Ялте нельзя сказать, что было так много венных частей. Потому что в основном у нас были погранзаставы. Они были небольшие. Там, ну, от силы 20-40 человек. И вот Ольга Скрипник со своим будущим мужем… А муж у нее – Виссарион Асеев, он из Беслана, и у него никогда не было иллюзий по поводу Путина и по поводу того, что Российская Федерация может делать. Он как раз таки из тех людей, которые в Беслане был на крыше дома, который он занял вместе с другими мужчинами Беслана, для того чтобы эту крышу не заняли те, которые захватили школу в Беслане. И для жителей Беслана, у них нет тайны: кто захватил эту школу и кто убил этих детей, и ради чего эти дети были убиты. Потому что если посмотреть на историю Российской Федерации, то полное принятие тоталитаризма Путина, оно произошло после Беслана. То есть людей напугали до такой степени, что они больше не хотели никакой демократии, лишь бы их школы не захватывались, и они готовы были терпеть абсолютно всё. Такая знаковая точка.

Так вот Ольга Скрипник с Виссарионом Асеевым, они начали объезжать погранчасти, которые были вокруг Ялты. Это Понизовка, это Парковая, Массандра. Ну, та, где эти были небольшие погранзаставы. Но люди тогда на погранзаставах, как рассказывает Ольга, что они не понимали, вообще, что происходит.

Уже позже, здесь, в Киеве, в «Майдане закордонних справ» как-то у меня была встреча с военными, которые были тогда в Крыму. Это был май 14-го года. Я выехала из Крыма такая, знаете, очень агрессивная: «Вы нас бросили». Мне сказали, что 23 февраля в Севастополе они еще вместе пили и задали вопрос россиянам: «А ваши солдаты будут в наших стрелять?» А те сказали: «Да, будут». Он говорит: «И я понял, что мои солдаты никогда не будут стрелять в русского. Потому что мы их учили по-другому. У нас условным врагом никогда не был россиянин. А у них условным врагом украинец уже был. И если бы мы даже отдали приказ нашим солдатам стрелять в россиян, они бы его не выполнили». И вот это катастрофа тогда 14-го года. Сейчас, в 21-м году всё поменялось. Но тогда, в 14-м очень трудно было это всё представить. Вот.

Дальше. Наверное, нам не хватило одной «Студии мобильных волонтеров». Но спасибо Валерию Балаяну, который сказал, что всё, что происходит, нужно документировать и снимать на любое устройство, которое у тебя есть под рукой. Вот. И тогда уже начали снимать те мешки с песком, которые появились вокруг санатория Краснознаменного Черноморского флота.

Дальше стало ясно, что нужно посмотреть, а что же за люди в этом санатории.

И тогда у нас появился такой в Ялте центр, штаб, если так можно сказать, где мы собирались и не знали, что делать. Ну, во всяком случае, пытались найти какие-то решения в полной ситуации неопределенности. Недалеко от университета, где мы работали, было такое небольшое кафе, называлось «Виденские булочки». Ну, этот сеть вот этих кафе. И вот в этих «Виденских булочках» мы сидели, писали обращение в Киев, описывали всё, что мы видим, всё, что происходит, отправляли какие-то видео. И надо сказать, что девочки из этого кафе, они даже бесплатно поили кофе и давали какие-то булочки. И прекрасно они понимали, что здесь происходит. Каких-то там предателей не было. И студенты, вот они всё время задавали вопросы: что происходит, что делать.

Ольга Скрипник тогда пошла к директору института вот этого, где я работала, где была наша кафедра, к тому же самому Штейнбубку Феликсу Маратовичу, о котором я вспоминала, что он сыграл такую роль в моей судьбе, перетянув меня в этот университет. И она сказала ему, что: «Феликс Маратович, время игр закончилось. Нужно поднимать студентов, нужно выходить на массовые акции протеста». На что Штейнбук сказал, что: «Оля, не всё так однозначно. Ну, это большая политика. Мы не будем обращаться к студентам. И мы не будем проводить какое-то там собрание, общее собрание студентов».

1 мая 14-го года Штейнбук уедет из университета, бросив университет, заявив на старостате о том, что он патриот Украины, и поэтому жить в оккупированном Крыму он не будет. Вы знаете, абсолютно неоднозначная ситуация. Я вспоминала, что у меня была неоднозначная ситуация с моим отцом, я где-то ищу ресурсы для прощения. Вот вполне возможно, что когда-нибудь я найду ресурсы для прощения и Феликса Маратовича. Сейчас я не готова даже с ним встречаться.

І.: Він в Києві, тут, переїхав? Чи де він?

В.П.: Да, он переехал в Киев. Он работал в университете. А сейчас он в Словакии и дает интервью, как он защищал Крым от оккупации. Все стали такие великие защитники. Вот. Он бросил.

Ну, я не знаю, для меня вот эти понятия «патриотизм», они для меня очень сложные. Потому что, ну, наверное, для меня патриотизм – это рубашка-вышиванка и какие-то шаровары. Я не против вышиванки, мне она очень нравится, и я готова в День вышиванки одеть вышиванку и показать, как нас много. Но для меня патриотизм – это умение в очень кризисный момент встать на защиту своей страны.

Вот, наверное, когда Ольга Скрипник тогда пришла к директору института, я понимаю, он пожилой человек, он болен, у него были тогда проблемы с почками очень серьезные, он боялся за свое будущее. Но, наверное, нужно принимать решение. И мне кажется, что авторитет, которым он пользовался, он позволил бы студентам, которые очень сильно боялись после евромайданов выходить. Понимаете? Здесь соединились две вещи. Вот первая – когда этих восемь студентов размазали после Евромайдана, и все были в курсе, что будет, если ты выйдешь. И вот здесь, когда уже оккупация, когда уже вопрос не стоит, будет университет или не будет. Здесь уже про университет вообще речь не идет.

Здесь речь идет о том, будет ли страна или не будет.

Ну, вот иногда мне задают вопрос: «Как этот было?» Я говорю: «Как в кино». Вот такое чувство, что ты оказался в таком дурном кино. И что вот сейчас появится режиссер, скажет: «Снято», и всё вернется в обратную сторону. Но этот режиссер так и не появился. А дальше появился Донбасс. Потому что ты понимаешь, что вокруг тебя военные, город захвачен, в городе исчезла милиция, ее не было. В городе появились «казаки» какие-то непонятные, которые чувствовали себя какими-то хозяевами города. А потом появились эти… «путинские волки». Или как они там? «Ночные волки» Хирурга. Вот. И наши студенты даже фотографировались с ними. Потому что, ну, вот тут нужно понять. То есть байкерский клуб, достаточно крутой, распиаренный. И вроде бы как бы что ж в нем плохого? Ну, байкеры – это всегда про свободу. Да? Это всегда про слом каких-то стереотипов. А то, что именно байкеры будут использоваться, для того чтобы захватить, вот здесь пока еще не соединялось в голове. И поэтому еще наши мальчишки, они еще фотографировались с ними, они их еще не воспринимали как врагов.

И, вообще, всё происходило очень быстро. Захватили порт. Потом его вроде бы освободили. Информация то поступала, то не поступала. Информация была разная. Спасибо, конечно, тем ребятам, которые приехали и начали вести стрим по Крыму, и они давали картинку того, что происходит в Крыму. И среди них это был Костя Ревуцкий, такой достаточно известный правозащитник из Луганска. Костя еще не знал, что потом ему и в Луганск придется мчаться, для того чтобы пытаться там что-то спасти. И который был в Беларуси, вы помните, двоих правозащитников, Константина Ревуцкого и Евгения Васильева, которых задержали на белорусских протестах. Мы, правда, не удивились тому, что Костя и Женя оказались в Беларуси. Но тогда они были у нас в Крыму. Единственное, что в фейсбуке Костя писал о том, что: «Ребята, нам нужно поменять машину. У кого есть какая-нибудь старая машина? Не гарантируем, что вернем в целости и сохранности. И в течение двух-трех часов находилась машина, кто-то отдавал свою машину, понимая, что эта машина может быть уничтожена, что она может быть побита, что за ней будут гоняться. Но они меняли эти машины и давали стрим с того, что происходит в Крыму. Дни вот этого стрима, того, когда приходило осознание, что это оккупация. Потому что вот оно приходило не сразу.

Вот я же говорю, что был этот штаб в «Виденских булочках». Потом нужно было посмотреть, что же там. Поэтому попросили моего мужа как бывшего СБУ-шника, чтобы он сходил в этот санаторий, посмотрел и по возможности, если была бы такая возможность, сфотографировал или записал видео того, что там происходит. Видео, к сожалению, ему записать не удалось. Потому что когда он зашел на территорию санатория, там такая водолечебница, то он сказал, что в полной боевой готовности сидели одетые в зеленую форму «из военторга» с расчехленными автоматами. И он пришел в эти «Виденские булочки» (мы его там ждали), и он говорит: «Ребята, всё очень серьезно. Они пришли убивать. Ну, они не пугают. То есть они ждут команды». И вот это осознание приходило очень медленно.

Потом, когда начало приходить осознание того, что нужно что-то делать, вот эта пауза была где-то между 27-м и, наверное, где-то приблизительно до 2 марта,

мне кажется, что эта пауза была по всему Крыму. Потому что вот никак мы не могли не то, что осознать, мы же видели очевидные вещи – мы не могли принять эти очевидные вещи, что это оккупация. Вот до сегодняшнего дня очень трудно принять, что это оккупация и что нужно было что-то делать. Что делать – никому не понятно. Но что-то делать нужно.

И вот где-то после 2 марта у нас начало происходить понимание, что нужно выходить на улицу. Как угодно, по любому поводу, но мы должны показать, что нас много. И тогда стала готовиться вот эта акция «Женщины против войны», когда нужно было выйти вдоль дорог с плакатами, выйти на площади, показать, что мы против войны.

В Ялте эта акция проходила возле памятника Чех… ой, Господи, возле театра Чехова. Это центральная часть набережной. И туда вышли с плакатами против войны всё те же самые наши студенты, и появлялись украинские журналисты. И вот мы сейчас просматриваем эти видео этой акции. Вы знаете, вот украинские журналисты, они тоже не осознавали того, что это оккупация. По тем вопросам. И брали они интервью в основном у тех людей, которые против, а не те, которые за. И сегодня, когда мы разговариваем с журналистами с «Громадського», их было достаточно много в это время, вот я у них спрашиваю: «Почему вы брали интервью у тех, которые против Украины? Почему вы не брали интервью у тех, которые за? Почему вы картинку показывали вот здесь, ну, на материковой части Украины, другую?» Они говорят: «Мы тоже не могли понять до конца. Ну, то есть было интересно, что есть какие-то придурки, которые за Россию. И поэтому умных людей решили не показывать».

І.: Ну, як би тут і так зрозуміло, що це такі, як ми, і вони, ну, як би нормальні. А треба ж показати якихось фріків, як тепер називають.

В.П.: Абсолютно точно. Вот тони так и говорят, что мы воспринимали этих людей как фриков. Мы не воспринимали, что это будет серьезно. И вот эти как раз таки акции, которые пошли вот, покатились к 8 марта, ну, вот к 8 марта это были «Женщины против войны», массовая акция по всему Крыму. И все плакаты, с которыми вышли женщины, это были не только крымские татарки. Кстати, что касается крымских татар, то 27-го числа ребята крымские татары, студенты, они подошли и сказали, что: «Валентина Ивановна, извините, мы не будем присутствовать на лекциях. Потому что мы начинаем охранять наши поселки». И я спросила: «Готовы ли вы, если что, бороться за Украину и за то, чтобы Крым остался в Украине?» Они сказали: «Однозначно. Мы достали всё оружие, которое есть».

Я не знаю, есть ли понятие «альтернативная история». Скорее всего, нет. Но мне кажется, что можно было отстоять Крым, если бы не миф о братском народе. Вот этот миф о братском народе, он как путы был. Мы никак не могли понять, что речь идет захвате. То есть если бы это были, я не знаю, инопланетяне, наверное, мы бы объединялись бы намного быстрее. А так как это были россияне, то вот этот «братский народ», «мы же братья» и так далее, и так далее, оно мешало даже тем, у кого были адекватные мозги. Ну, тем, которые видели что происходит. Вот.

Вот эти акции, которые «Женщины против войны», они показали, что мы можем сейчас объединиться и что мы можем сейчас нарушить эту картинку, которая желалась о том, что Крым – это Россия и что Крым хочет присоединиться к России.

Тогда же у нас был проведен последний киноклуб. Он был 13 марта. Тогда же, когда была последняя акция в Киеве. Я чуть позже расскажу по поводу этого последнего киноклуба.

Потом была назначена акция большая на 9 марта. Это день рождения Шевченко. Было 200-летие Шевченко в 14-м году. И уже вот консолидация проукраинских сил в Крыму, она уже так вот стала очень-очень заметной. И поэтому накануне 9 марта были похищены Ковальский, Андрей Щекун, Гриценко, по-моему, две журналистки в Севастополе. И это уже передали. И были закрыты абсолютно все каналы украинские, их больше не транслировали. Тем не менее, акция в Симферополе и по всем городам, особенно в Симферополе, на 9 марта, она была очень мощная. Несмотря на то, что лидеров этой акции, еще раз говорю, что Андрея Щекуна, его уже, он уже был «на подвале» в Севастополе. Я тогда не знала ни Андрея Щекуна, никого. Как бы уже потом здесь мы в Киеве все познакомились и рассказывали, кто что делал.

В чем еще была тогда проблема? Что мы не понимали, как много нас. И вот сейчас уже, когда мы встречаемся в Киеве, когда выясняется, что они там были готовы, мы тут были, и что мы могли координировать наши действия, но нам не хватило времени.

І.: Так. Якби був час.

В.П.: И россияне это очень хорошо понимали. Они понимали, что вот эта картинка добровольного входа, она может быть испорчена, если нам дать чуть-чуть больше времени. Потому что мы поднялись. Мы поднялись, мы проснулись. У нас вот эти розовые очки начали наконец-таки слетать. И в Ялте последняя акция, она была 13 марта, когда уже было принято это положение о референдуме. Это вообще безобразие. Не хочу даже его оценивать с точки зрения правовой. Вообще ни с какой точки зрения не хочу оценивать эту бумажку.

Что было очень обидно? Это то, что очень многие мои знакомые пошли в так называемые избирательные комиссии вот во время этого референдума. И когда ты задавал вопрос: «А зачем ты туда идешь?», они говорят: «Ну, там деньги хорошие платят. Да что ты переживаешь? Никто из наших не проголосует, чтобы в Россию входить. Ну, что ты вот это? Мы сейчас все проголосуем, что мы остаемся в Украине и всё».

І.: Кому треба ваші голоси в цій ситуації?

В.П.: Да. Но вот этого осознания и понимания не было. И наши студенты, вот эти, которые наши киноклубовцы, они умудрялись еще куда-то залезть в какие-то там… Ну, город бурлил, то там, то там происходили какие-то такие вот даже не митинги, а (как это сказать?) встречи. И однажды позвонил студент и сказал: «А вы не можете приехать? Тут нас, типа, побить хотят». Значит, мы с мужем впрыгнули в машину, поехали к исполкому. Ну, тоже такая, знаете, кинематографическая картинка. Стоят четверо этих ребят, им где-то приблизительно 19-20 лет, которые рассказывают о том, что они не хотят в Россию. А вокруг них совершенно с какими-то звериными оскалами (вот для меня это такая кинематографическая картинка) пожилые женщины и пожилые мужчины на них орут. И вот у меня эта картина, она всё время в голове. Знаете, такое прошлое, которое должно умереть, которое как раз таки мечтает о крематории. Да? И будущее, которое пытается пробиться, а вот эти их просто забивают.

Но то, что вот эти старики на них, ну, они их могли серьезно покалечить – это пол беды. Потому что когда мы попросили ребят срочно сесть в машину, я сказала: «Быстро сели в машину. Мы вас сейчас отсюда увезем», то за нами пошли такие люди, спортивного телосложения парни, которые спросили меня: «Это ваш сын?» Я нагрубила и сказала, что я тут, вообще, вряд ли кому-то буду отчитываться, кто мой сын, а кто мой не сын. Ну, знаете, иногда, когда разъяренная мама пытается защитить своих детенышей, то даже смелые самые военные отступают. Эти отступили, потому что я была разъяренная: первое – на этих бабок с дедами, второе – на этих ребят, которые полезли в самое пекло, а третье – вот на тех, которые этого спортивного телосложения. И поэтому они сказали: «Передайте своему сыну, чтобы он больше никуда не выходил», я сказала: «Сама разберусь и с сыном, и с дочкой, и со всеми разберусь».

Но, тем не менее, они преследовали нас. В смысле, мы сели в машину, повезли их в общежитие. А они сели за нами и ехали за нами. И поэтому в этот день уже начали бить к этому моменту машины тех, которые проукраинские. И в этот день нам пришлось машину не ставить возле дома, а спрятать ее на парковке станции техобслуживания, которая охраняется, и она какое-то время у нас там стояла. То есть это уже было опасно.

А 13 марта – это был последний митинг, на который уже пришли ялтинцы, и город начал подниматься. Вот 13 марта город уже поднимался, и на этот митинг пришло очень много людей. Это были не только студенты. Это были не только молодые. Это уже выходило очень много людей. Вот еще бы… Они не просто так с мая перенесли на март этот так называемый референдум. Потому что однозначно к маю там бы от вот этого российского сектора ничего бы не осталось.

Кстати, по поводу российского сектора у нас в Ялте есть такая площадка, так как Ялта – это туристический город, и к нам всегда заходили корабли, и 12-палубные, то такое количество людей, для того чтобы их развезти по туристическим объектам – Воронцовский дворец, Ливадийский дворец, – требовалось всегда очень много автобусов. И автобусы на сезон приезжали для обслуживания туристов. И у нас было такое место в районе мемориала, где эти автобусы стояли на стоянках, и практически весь сезон они стояли. А в конце сезона эти автобусы снова разъезжались, не знаю, где они там были, откуда их там привозили, может быть, они из Украины приезжали, может быть, они были в каких-то других городах крымских. Но, во всяком случае, такое количество туристических автобусов городу в межсезонье было не нужно.

Так вот в марте появляются на этой стоянке автобусы. Их было порядка 45 (мы их с мужем решили посчитать). И вот эти автобусы, они приезжали через, керченский паром, и туда привозили россиян. Набережная наполнилась людьми – россиянами, с характерным диалектом, с характерной внешностью. И город напоминал в марте… У нас Ялта – это такой город, когда летом густо, а зимой пусто. То город напоминал летний город. Людей, которых завезли в Крым для… вот этих клакеров. Их было невероятное количество. Это были чужие люди. И мы видели, что это чужие люди. То есть вот эти клакеров было очень много, и они создавали эту атмосферу о том, что вот сейчас в Российскую Федерацию вас возьмут, вы там будете пенсии большие получать, у вас там будет всё прекрасно.

И я всё время вспоминаю слова моей мамы, когда ее подружки шли на референдум, а моя мама, естественно, не шла, они у нее спросили: «Юля, а ты что, не идешь на референдум? Ты же знаешь, какие там пенсии большие в России нам дадут?» На что моя мудрая мама без высшего образования, всю жизнь которая проработала, она сказала, что: «Я еще помню того немца, который мне шоколадку давал». Я говорю: «Мама, ну, ты красавица, конечно. Ответила прекрасно». Вот.

И потом мама, которая там осталась, она говорила, что все ее соседки сказали: «Юля, ты такая умная была. Ты понимала, куда нас затянули?» Мама говорит: «Я понимала. Только вы, дуры, не понимали, куда вас затянули». Потому что что касается потом вот людей – да, они потом поняли. Но сделать-то уже ничего нельзя было. Вот.

И вот 13 марта был последний митинг, на котором уже вот эти все пророссийские мальчики в спортивных костюмах. Вот вы знаете, я даже не могу их назвать титушками. Потому что на титушек они не были похожи. Это были профессиональные, ну, ГРУ-шники, которые были одеты в спортивные костюмы. Ну, они действовали по команде, они били по команде. И вот они уже разогнали этот митинг. И уже после этого митинга, когда студенты прибежали в эту нашу знаменитую 24-ю аудиторию, где была кафедра, когда мы оказывали там какую-то помощь, вызывали такси и развозили их по общежитиям.

И тогда же, этого 13 марта, был последний киноклуб у нас, вот наш клуб правового и социального кино. Мы всегда писали план проведения киноклуба заранее. А в этот день, это не потому, что мы знали, что так будет, а потому что в сентябре мы писали план, и на этот день у нас был назначен показ фильма «Диктатор» с Чарли Чаплином.

Аудитория, где мы показывали кино, это у нас старое здание, вот такое же здание, как и у вас, где очень много переходов каких-то, где какие-то дополнительные лестницы, так вот аудитория, в которой у нас проходил киноклуб, она была тоже по винтовой такой лестнице. Там можно было выйти через актовый зал – на парадную лестницу ты попадал. А мы всегда поднимались, чтобы актовый зал, нам не открывали эту дверь, вахтеры всегда нервничали, мы поднимались по винтовой лестнице через пожарный вход этой аудитории.

И вот собралось очень много людей на этот последний показ. И мы понимали, что если сейчас эту винтовую лестницу… ну, если сейчас сюда ворвутся так называемые «самообороновцы» или, не знаю, кто там, вот эти «кизяки-казаки», то от нас живого места не останется. Это был очень большой риск. И до последнего мы не знали, проводить или не проводить этот киноклуб. Это было уже очень опасно.

Мы приняли решение, что мы его проводим. И мы посмотрели фильм «Диктатор» с Чарли Чаплином. И обычно на киноклубах как модератор киноклуба, чаще всего была я модератором киноклуба, я никогда не занимала ту или иную сторону, а как раз таки модерировала дискуссию. То вот здесь я отказалась от своего. Это уже были последние слова студентам о том, что дальше оккупация и что каждый из них может принимать решение, что он будет делать дальше, что, к сожалению, мы не смогли сделать так… То есть если Украина выстояла, то в Крыму мы недостаточно хорошо работали, для того чтобы Крым смог выстоять под прямой агрессией и прямой оккупацией. Ну, не было сил. Каждый раз я оцениваю почему, и я не могу понять почему, но оно случилось так, как случилось. Вот.

А дальше было 16 марта. Не знаю, воспоминания у всех разные: у кого-то солнце светило, а у кого-то шел дождь. Так вот у меня шел дождь 16 марта и дул страшный ветер.

А, да, я еще забыла сказать, что накануне этого референдума, это, наверное, где-то вот в эту неделю последнюю пред 16 марта, в том же самом кафе «Виденские булочки» было принято решение напечатать листовки, в которых разъяснялось жителям города, почему не нужно идти на референдум и что будет, если на референдум не пойти… ну, в смысле если пойти на референдум, какие угрозы. И наши друзья разносили эти листовки. И вот наши студенты, они тоже по ночам расклеивали эти листовки в подъездах домов.

Разделили город на сектора и разносили эти листовки. Сегодня мы вспоминаем это – мы смеемся. Потому что мы были такие наивные. Знаете, такая мощь российской армии, и тут какие-то там акции, плакатики, листовки.

А еще у нас была погранчасть в Массандре, где мы собирали деньги, для того чтобы купить блоки строительные и этими блоками загородить ворота, чтобы их не выбили, эти ворота, при штурме вот эти «волки ночные» или не знаю кто там. И там был такой капитан, молоденький парень, который забрал семью, и туда возили продукты им. Их там было не много. И охраняли ночью вот тот же самый Виссарион Асеев, потом там Андрей бы у нас один, охраняли ночью эти ворота.

Когда у меня сегодня военные спрашивают, когда у меня сегодня спрашивают: «Что делали вы, чтобы Крым не захватили?», я сказала, что: «Я ничего не должна была делать. Меня должна была защищать моя армия, а не наоборот. Не я должна была защищать армию. Не я должна была собирать деньги». Но это как раз таки такой урок тому, что на армию должны быть деньги, а не то, что мы привели к тому, что у нас армии не осталось перед 14-м годом. Я сейчас страшно горжусь, что она у нас появилась. Вот.

Но, тем не менее, это делалось. Надо сказать, что этот капитан этой погранзаставы, он вышел с достоинством, он не перешел на сторону оккупанта. Более того, когда к нему приехали его разоружать (это уже после 16 марта, после 18 марта), когда уже Крым был… аннексия уже прошла, когда в этом тронном зале Путин объявил, что Крым входит в состав Российской Федерации, к нему приехали какие-то там люди. И он сказал, что он военный, сдаваться он будет только военным и попросил, чтобы приехали военные его уровня, не ниже капитана, которым он готов сдаться. Ну, сдать погранчасть.

К тому моменту, когда они приехали, он испортил всё оружие, как то требует устав. И когда они зашли, он открыл оружейку и сказал: «Вот акт порчи оружия согласно уставу. Вот оружие». Ну, и даже вызвал уважение к себе у этих…

І.: Противников.

В.П.: Да. Я забыла, знаете, сказать еще. Вот, знаете, сейчас всё вспоминается, вот как бы эти дни, во-первых, это как мы группировались. У нас в Ялте была греко-католическая церковь. И к моменту уже этому я не могла ходить в православную церковь. И надо сказать, что, несмотря на то, что у меня была очень верующая бабушка, у меня была очень верующая мама, и я, наверное, получила от них какую-то прививку к этой вере. Но после 14-го года вот у меня очень сложные отношения с церковью. Даже здесь я не могу ходить в церковь. Потому что я вспоминаю картинку, когда церковь стала выступать местом пропаганды Российской Федерации и где чуть ли анафеме не предавали всё то украинское, что было. Это вот в русской православной церкви. Поэтому я счастлива томосу, как никто другой.

И поэтому стали ходить. Ну, где-то нужно было искать отдушину, и поэтому я стала ходить в греко-католическую церковь. Так вот священник греко-католической церкви, уже после 18 марта ему были подброшены эти… Господи, как это называется? Вылетело из головы. Тротил или я не знаю, что ему там подбросили в церковь в подвал.

І.: Якась вибухівка?

В.П.: Да. И он это случайно обнаружил. Он это вывез, и ночью он уехал, покинул Крым вместе со своей семьей. Потому что стало ясно, что он следующий. Ну, при арестах, которые там уже начались потом.

Не знаю, какова судьба отца Игоря. Но вот он даже квартиру бросил, которую они снимали. Они уехали за одну ночь. У него было двое детей и жена. Вот они за одну ночь уехали. Но вот церковь греко-католическая – это та церковь, где звучала украинская речь. И когда ты приходил, там начиналась она с молитвы за Украину. И, не знаю, вряд ли я перейду в греко-католическую церковь, но, во всяком случае, мне там было намного комфортнее, нежели в какой-либо другой церкви.

И дальше – это 16 марта. Это вот этот дождь, этот ветер. Во всяком случае, я запомнила дождь и ветер, я запомнила, что я стояла возле окна, курила сигарету за сигаретой, пила черный кофе, черные кофе, сигарета, и смотрела на микроавтобусы, в которых сидели пенсионеры, которых везли на эти так называемые избирательные участки. И это вторая, третья, наверное, такая кинематографическая картинка, которая всплывает в голове: вот этот дождь, вот этот ветер и вот эти старики, которых в очередной раз используют ради выгоды сильные мира сего.

Причем мне очень жалко этих стариков, которые в основном все дети войны, которые перенесли тяжелое время восстановления Советского Союза, которые были ограблены Советским Союзом, когда у них забрали все эти сбережения, которым достался распад Советского Союза и начало всего с нуля. И в очередной раз их, как скот, погрузили в эти микроавтобусы и повезли на этот референдум, для того чтобы потом бросить еще один раз. Вот у меня эта картина вот этого 16 марта стоит в глазах. Вот.

А вечером, опять-таки, благодаря моему мужу, который бывший СБУ-шник, мы все поехали мониторить избирательные участки, чтобы посмотреть, какой же процент тех, кто проголосовал. Потому что мой муж сказал: «Вброс не будет в течение дня. Никто не будет в течение дня вбрасывать бюллетени. А поэтому приехать на избирательный участок нужно за полчаса до закрытия и по возможности сфотографировать урну».

Урны тогда еще были прозрачные. Потому что урны использовались украинские. И поэтому когда мы с ним вечером поехали фотографировать уже эти… Ну, знаете, такое жуткое зрелище. Ты подъезжаешь к этому избирательному участку, а вокруг него стоят вот эти «кизяки-казаки». Я не знаю, как их назвать, вот правда. То есть там не было милиции. Вот, ну, не было. Я не видела там милиционера. Стояли люди, которые стояли с автоматами. Это люди без опознавательных знаков. Это люди без права на ношение оружия. Но они стояли с этими автоматами. И вот это называется «свободное волеизъявление». Я не знаю, у кого в голове это свободное волеизъявление.

Причем у меня есть моя подруга, с которой я продружила очень много-много лет, она по-прежнему считает, что это свободное волеизъявление. Я задавала ей еще тогда в Ялте вопрос: «Подожди, – говорю, – ну, ты что, не видела людей с автоматами? Ну, кто такие эти люди с автоматами?» – «Они нас охраняли». Говорю: «От кого они вас охраняли?» – «Они нас охраняли от «поезда дружбы», который должен был приехать из…»

І.: З фашистами.

В.П.: Да. Из Киева. Не знаю. У меня муж как-то в диалоге с кем-то таким противником по взглядам, он спросил по поводу этого «поезда дружбы». Он говорит: «Вот давай так, математический расчет. Сколько в вагоне мест? 53. 10 вагонов – это 530. 20 вагонов – это 1600. 30 вагонов локомотив не потянет. 1600 здесь должны были захватить Крым? При наличии 18 тысяч российского контингента? Ну, вы мозг включите. Просто посчитайте, сколько ваш «поезд дружбы» мог привести людей. Это просто смешно».

Ну, и вот мы тогда приехали с мужем, я говорю, ночь уже, это ж март, в пол восьмого уже темно, люди какие-то с автоматами. И мы фотографировали эти списки. Они были почти пустые. И урна, куда были брошены эти бюллетени, она была только на дне.

И я, и мой муж, мы достаточно часто подрабатывали на выборах. Я даже была заместителем председателя избирательной комиссии. И муж у меня был заместителем председателя избирательной комиссии. Мы приблизительно знаем, сколько в каком районе проживает избирателей и как выглядят выборы. И поэтому по количеству бюллетеней мы прекрасно можем сказать процент того, сколько пришло на это голосование. Ну, это не больше 30%. Во всяком случае, те избирательные участки, которые мы видели.

Наши студенты, все те же самые киноклубовцы, не угоманивались. Я горжусь, вообще, тем, что было сделано. Потому что они тоже мониторили. И, более того, они еще и на провокации пошли. Руслан, он у нас на нескольких избирательных участках приходил и говорил: «У меня нету паспорта. Но я так хочу проголосовать». Таким образом, он вынес четыре бюллетеня. И здесь эти четыре бюллетеня мы тогда передавали сюда, и мы показывали. Ну, вот всё, что мы могли, мы задокументировали. Но если бы нас учили документировать, может быть, мы бы задокументировали бы больше. Но мы тогда еще не знали, что документировать, как документировать, какие документы вывозить, что фотографировать, как фотографировать – мы этого еще не знали.

В ночь с 16-го на 17-е уехали Ольга Скрипник, Дарья Свиридова. Они все уехали. Потому что Виссарион Асеев, которого я уже вспоминала, он сказал, что сегодня ночью они никого трогать не будут, и варианты выскочить будут только сегодня ночью. Дальше они начнут кидать «на подвалы». Поэтому они все уехали. По сути, мы остались вот одни. Это было, знаете, так пусто, так страшно.

А накануне 16-го, уже после того когда студенты были, ну, не только студенты, был избит этот последний митинг 13 марта, то у меня случилась истерика с дочерью. Она кричала: «Неужели это всё? Неужели нас захватили? Неужели нас Украина не будет спасать?» И для того чтобы вывести ее из истерики, знаете, иногда выводить из истерики – нужно дать хорошего ляпаса. Но я как бы на дочь руку не поднимала. Но здесь я словами ей сказала, что хватить ныть, всё зависит только от вас. И если вы граждане Украины – значит, вы граждане Украины. Пиши письмо министру образования, главе комитета по вопросам образования и задавайте вопросы: что будет с вами?

И вот они еще с двумя подружками написали письмо (я это письмо тоже вам перешлю в папку, может быть, вам помогу загрузить), в котором было написано о том, что вот так и так, мы здесь, мы граждане Украины, и мы хотим узнать, что будет, если…

Ну, для нас уже было, вот правда, может быть, кто-то там ждал какой-то референдум, для нас оккупация произошла 27 февраля. Вот почему мы этот день… Вот крымчане считают днем начала оккупации не 20-е, не 28-е, не 16-е, а 27-го, когда был захвачен Верховный Совет. И нас, крымчан, тут не перебить. Потому что мы всё это видели. То есть с 27-го мы уже не были свободными. Вот.

И она написала это письмо, и по электронке отправили. Единственное, что я сделала, – это вычитала там какую-то тавтологию и, может быть, там где-то запятые поставила. Абсолютно ничего не менялось в этом детском тексте.

И утром 15-го в субботу министр образования ответил. Он ответил, что вы были, есть и будете гражданами Украины. Украина никогда не бросил молодежь из Крыма. И вот это письмо они начали расшаривать на всех социальных сетях. И вот, вы знаете, я, наверное, первый раз видела, как дети гордились своей страной. Вот, к сожалению, вот этих позитивных историй мы очень мало рассказываем. И можно по-разному относиться к Сергею Квиту как к министру. Можно по-разному относиться к Лилии Гриневич как к главе комитета и как потом будущему министру. Но я благодарна безумно им. И огромное количество детей, родителей в Крыму благодарно за то, что они это сделали. Они вот тогда поддержали дух.

И вот уже, получается, после 16 марта встал вопрос о том, что же делать. Потому что все мои друзья уехали. Они были наиболее активны. Меня берегли в силу возраста, в силу других обстоятельств. Они были молодые, без детей, без каких-то там таких прямо серьезных обязательств. Они уехали, и вот мы остались на кафедре. Нужно было как-то работать, нужно было что-то делать. И самая главная проблема была: а что же делать теперь со студентами, которые не приняли оккупацию?

И вот это было письмо от Квита и Гриневич. Мы начали уже напрямую с ними общаться. Я общалась через помощника Гриневич. У меня был телефон помощника Гриневич, где вот в постоянном режиме мы консультировались, как вывозить этих детей. Был первый вопрос: количество детей, которые готовы покинуть университет. Ну, мы составили списки. Связывались с Симферопольским университетом, опять-таки, по горизонтальным связям. Они тоже начали составлять списки. И дальше уже было принято такое абсолютно публичное решение. Было письмо Министерства образования, где они написали порядок, как будут переводиться студенты из оккупированной части Крыма. И поэтому вот этот вариант с этими списками, он отпал (это где-то недели через 2 или 3), а встал уже вариант помощи, какой-то там юридической консультации.

Но уже к этому моменту меня вызвали. Ну, Штейнбук у нас уже как патриот уехал. А меня вызвал его заместитель и сказал, ну, ко мне, вообще, нормально все относились, и он сказал: «Валентина Ивановна, скажите, пожалуйста, что за списки вы составляете?» Я говорю: «Студентов, которые будут переводиться в украинские вузы». Он говорит: «А кто вас уполномочивал, вообще, делать подобные списки?» Я говорю: «Никто. А кто мне мешает их делать?» Ну, он говорит: «Ну, вы понимаете, что у нас резко уменьшается контингент в университете, а это отразится и на вашей, в том числе нагрузке как преподавателя». Я говорю: «Вот, вы знаете, вот мне сейчас как-то нагрузку вообще не хочется говорить. Мне кажется, что есть более серьезные задачи». И я говорю: «Скажите, пожалуйста, вот студенты, которые у нас не крымчане, какова их судьба с 1 сентября? Они становятся студентами-иностранцами?» Он говорит: «Да». Я говорю: «Следовательно, они должны будут платить за обучение как студенты-иностранцы?» Он говорит: «Да». Я говорю: «А почему вы как заместитель декана не вышли на собрании и не объяснили это детям? Ну, вы сейчас пытаетесь в очередной раз лгать?» Он говорит: «Валентина Ивановна, вы поймите, по поводу вас уже звонили из ФСБ. И или вы угомонитесь, или вас угомонят. Вы понимаете, что всё очень серьезно? Вы, вообще, понимаете, в какой стране вы оказались?»

На вопрос, понимаю ли я, в какой стране я оказалась: нет, не понимала. Ну, вот реально не понимала. Потому что вот мы все жили в этом обмане про Российскую Федерацию, и была иллюзия, что в России есть хоть какие-то там наметки демократии. Ну, вот наметки демократии, наверное, исчезли, когда был арестован Кольченко и Сенцов. Вот тут совсем стало всё ясно.

И потом уже вот у меня дочь перевелась. В аудиториях практически не осталось студентов.

Ну, где-то, наверное, до 50% студентов перевелись. Особенно с нашей кафедры. И уже стали уезжать наши преподаватели, которые тоже сказали, что они не будут работать в оккупированном университете. Появился некий преподаватель из Российской Федерации, который ни одного дня не работал преподавателем, но который стал таким, знаете, «смотрящим», если так можно сказать, в нашем университете. Он задавал очень много вопросов. Абсолютно такой белый и пушистый. Пытаюсь быстро вспомнить его фамилию. Может быть, сейчас придет в голову. Вот он такой белый и пушистый, и прямо спрашивал, счастливы ли мы, что нас Российская Федерация к себе забрала. Мы сказали, что очень сильно не счастливы. А на нашей кафедре – вообще, очень не счастливы.

Ну, и, опять-таки, уже в этот момент, это уже апрель-май, когда начали вывозиться украинские книги, их просто бросали в грузовики из библиотеки и вывозили. И, знаете, следующая кинематографическая картинка. То есть если бы мне сказали: «Что ты помнишь про оккупацию?», то я бы сделала такой клип, и вот это следующая картинка этого клипа. Когда вот этот грузовик стоит во дворе между вторым и третьим корпусом, и кидают книги, украинскую литературу кидают туда студенты. Они несут пачками и их выкидывают. Как потом утверждали, что якобы эти книги не были уничтожены. Украина пыталась забрать эти книги. Потому что это была учетная литература в основном, ее не хватало, например, в Херсонской области. Украина готова была забрать эту литературу. Но они ее не отдали (я потом узнавала в Министерстве образования). Эта литература не была передана в Украину. Поэтому боюсь, что где-то были, наверное, большие костры по уничтожению этих книг.

Потапова Валентина

Псевдо

Роки життя

1962


Місце народження

смт Гаспра


Місце проживання

м. Київ


Вид діяльності

викладачка


Категорія участі

Інформація відсутня


Тема

російсько-українська війна, окупація Криму

Дата запису

11.03.2021


Форма запису

відео


Мова оповіді

російська


Інтерв’юер

Ковтунович Тетяна


Місце запису

м. Київ, Український інститут національної пам'яті


Дозвіл оповідача

повна згода


Фонд №

1


Опис №

12


Одиниця обліку №

11


Фото

Інші відео й аудіо

Документи

Транскрипт


Інтерв'ю з Потаповою Валентиною, текстова транскрипція, частина 1

Інтерв'ю з Потаповою Валентиною, текстова транскрипція, частина 2

Статистика

.



5

Фондів

157

Інтерв'ю

495

Файлів

Усні свідчення Потапової Валентини про події окупації Криму, записані 11 березня 2021 року