Архів Фонд 1. Український інститут національної пам'яті Опис 12. Усні свідчення про події окупації Криму, записані у 2021 році

Інтерв'ю

Усні свідчення Кудусова Ерфана про події окупації Криму, записані 05 квітня 2021 року

Інтерв’юер (І.): Сьогодні 5 квітня 2021 року. Запис відбувається у приміщенні Українського інституту національної пам’яті. Інтерв’юер – Тетяна Ковтунович. Представтесь, будь ласка, і розкажіть про себе.

Ерфан Кудусов (Е.К.): Меня зовут Кудусов Эрфан. Я крымский татарин. Родился в 1968 году в Узбекистане, в городе Алмалыке Ташкентской области. Мои родители – Кудусова Абибе и Кудусов Энвер, крымские татары. Отец был депортирован в 44-м году в возрасте двух лет из Крыма в Узбекистан. Мама родилась в 46-м году, уже в Узбекистане, тоже в семье депортированных. И я когда родился, это промышленный город Алмалык в 50 километрах от Ташкента. Ну, как? Обычное такое детство: пошел в школу в 7 лет, закончил 16-ю среднюю школу имени Терешковой (космонавтки) в 86-м году с золотой медалью. Вот. И решил поступать после школы в университет. Я всегда хотел как-то, ну, к справедливости, что ли, быть ближе и решил поехать, тогда это назывался Ленинградский государственный университет, и полетел в Ленинград, сдавал экзамены. Но меня там принципиально валили. Это как бы чувствовалось, потому что я крымский татарин. И, в общем-то, мне не дали сдать. Последний экзамен откровенно валили. Хотя я «двоек» не получил, оценки были хорошие. Я баллов не добрал. И, в общем, я поехал в этот же год, в 86-м, был эксперимент тогда в Советском Союзе, что центральные вузы республиканские – были на месяц раньше экзамены, чем обычные. И я успел приехать в Ташкент, в Ташкентский госуниверситет, через неделю буквально. У меня вообще не приняли документы из-за национальности, что я крымский татарин. И у меня оставалось буквально 3-5 дней, чтобы успеть попасть в какой-то из обычных таких, не центральных, не республиканских вузов, и на юрфак именно. Ну, так, на выбор оставалось там 3-4 вуза в Советском Союзе. Юрфаков было не много, юридических. И там был выбор такой: Пермь, Свердловск и Иваново. Ну, я так посмотрел по карте, я никогда в этих городах не был, посмотрел. Ну, Иваново ближе всего к центру.

І.: До столиці.

Е.К.: Да. До столиці там буквально 270 кілометрів. И я полетел в Москву. По дороге спрашивал, как там добраться до Иваново. Мне женщина, рядом в самолете сидящая, рассказала, что надо ехать на железнодорожный вокзал Ярославский (это площадь трех вокзалов в Москве) и оттуда садиться на поезд до Иваново, он 6 часов идет.

І.: Ого. Це так далеко від Москви?

Е.К.: Да. 270 километров. Ну, он 6 часов, долгий, медленно.

І.: А я думала Іваново – це зовсім під Москвою.

Е.К.: Нет. Ивановская область – это Золотое кольцо, там, Владимир, Кострома. Это вот этот район. И я доехал, в 6 утра оказался летом в этом Иваново. И пришел пешком, там буквально три остановки от ж/д-вокзала до университета. Дошел, никого нет, в фойе стою, читаю, прием. И еще один парень там был, мы познакомились. И я поступил там. Но меня там приняли за казанского татарина местного. Потому что в этом регионе очень много казанских татар. Вообще, в Иваново казанских татар много. И по ошибке меня приняли за него, видимо, и я проскочил. Хотя на экзаменах тоже уже начали валить потом. Но все-таки я единственный, кто написал апелляцию, и я прорвался. Это был 86-й год, уже там перестройка, ну, всё такое, в общем-то.

И мне помог тогда секретарь приемной комиссии, до сих пор его помню, он потом стал моим научным руководителем, – Зенкин Сергей Анатольевич. Это такой прогрессивный демократ был тогда еще. Вот. Я поступил. И когда они очухались все, поняли, что я крымский татарин уже точно, то уже во весь рост там перестройка, гласность. В общем, меня было уже тяжело оттуда исключить. Хотя попыток пару раз было выселить из общежития, там, еще что-то сделать. Ну, и вот я на дневном учился пять лет. Специализация с третьего курса у меня была следственно-прокурорская, ну, то есть криминальная, уголовная.

Тема диплома была связана с тяжелой статьей – убийство с особой жестокостью. В общем, я закончил университет, и всё лето, вот пока я, ну, все те года, пока я учился, я летом ездил к родственникам в Крым, в Ялту.

І.: У вас там були вже родичі?

Е.К.: У меня там жили моего приемного дяди семья, ну, он сам. Они не крымские татары. Они жили с 60-х годов. Значит, я могу дальше рассказать. Это очень интересная тоже история.

І.: Розкажіть, звичайно.

Е.К.: Ну, и, в общем получилось так, что я закончил, пять лет общежития, и решил ехать... И каждое лето, я не досказал, что я ездил в Крым и проходил там практику в прокуратуре Ялты, дважды или трижды. И рассчитывал, что меня туда на работу возьмут. Потому что я уже знал, что я буду возвращаться. Процесс уже так медленно шел к этому. Как бы было понятно, что крымские татары вернуться. А в 89-м году уже пошел поток. Пошел поток, когда наши все, ну, знакомые, родственники, отец мой с семьей, ну, в общем, уже переехали. Бабушка, там, дядя с семьей переезжать начали. То есть я уже четко знал, что я перееду в Крым. И в 91-м году, в общем-то, я когда получил диплом, я съездил к маме, которая в Узбекистане еще жила, в поселке Гульбахор Ташкентской области. Она там была директор такого, ну, неплохого супермаркета, что ли, я не знаю, для молодоженов. Она меня отговаривала, говорила: «Нет, давай оставайся в Узбекистане. Мы здесь тебе найдем работу в сфере юстиции». Меня даже познакомили с министром юстиции Узбекистана. Да.

І.: Серйозно.

Е.К.: Да. Министр юстиции меня лично принял, сказал: «Выходи на работу – надзор за судами Ташкентской области». Это было очень по тем временам (да и сейчас, наверное) такое серьезное было предложение. У меня взяли документы. Я должен был выходить через три дня на работу. Но у нас с мамой произошел такой серьезный разговор. В результате я документы забрал. А вот этот министр впоследствии стал послом Узбекистана в США и через два года попросил политического убежища в США. И всех, кого он брал на работу, тоже почистили.

І.: Всіх звільнили.

Е.К.: Звільнили, да. В общем-то, я сделал правильный выбор. В общем-то, я сделал правильный выбор, в любом случае. Я не хотел оставаться. Я хотел в Крым. Я приехал в Крым, сдал документы в областную прокуратуру. Тогда еще не было автономной республики. И даже помню, как прокурора звали: Тесак Зиновий Дмитриевич. Да. Я сдал документы, ждал месяц, два, три, ездил. В конце концов, этот прокурор меня вызвал. Это редкий случай когда, там, со вчерашним студентом прокурор области разговаривает. Но он не стал говорить в кабинете. Он меня вывел на площадь. Это площадь, где сейчас Верховный Совет Крыма, оккупационных властей Госсовет. И он меня вывел, мы прогуливались по улице. Видимо, он в кабинете не хотел, потому что будет запись. Спросил: «Ты откуда? Где родился?» Ну, так, наводил как бы на вопрос, что я крымский татарин. Я сказал, что я крымский татарин, переехал. И тогда он мне сказал, чтобы я не терял времени (вот открыто), что крымских татар мы на работу брать не будем в органы прокуратуры. Вот такая история.

І.: І що?

Е.К.: Я, конечно, так ошарашен был. Но понял, что время терять смысла нет, раз уже прокурор области говорит. И я пошел на улицу Самокиша (я сейчас адрес точно не знаю) 6/8. А там в это время находился уже Меджлис крымскотатарского народа. Там народ переезжал, куча людей. 91-й год – это разгар такой переезда у людей, знаете, возвращение на Родину, был, ну, такой энтузиазм, такая пассионарность. Если крымский татарин встречал крымского татарина на улице, там, обнимались, помогали друг другу. Ну, такое было.

І.: Ну, так.

Е.К.: Я пошел туда. Там такой бурлящий поток людей. Я какое-то время небольшое поработал на приеме как юрист с Надиром Бекировым. Это известный такой зам председателя Меджлиса был. Он и есть, живет в Крыму. Очень известный и правозащитник, и юрист, и общественный деятель. Вот. Но через некоторое время меня другой зам, по экономике тогда был, в Меджлисе тогда был зам по экономике. Потому что Меджлис как бы рос как правительство такое определенное.

Не признанное никем, но признанное – главное – крымскотатарским народом.

І.: Ну, так.

Е.К.: И тогда вот этот человек Мустафа Халил Джелилович, его в живых уже нет, он мне говорит: «Эрфан, по твоему складу надо идти работать куда-то в другое место. Пойдем в банк работать». И он меня пригласил в банк. Это тоже очень интересная отдельная история. Этот банк кооперативный крымский – «Крым-банк», – он был создан в 89-м году под номером 10 в книге регистраций госбанков СССР сообществом еврейским Симферополя. И они столкнулись с проблемой. Они полтора-два года не могли людей набрать. Потому что из госбанков никто на работу не хотел переходить. И тут поток крымских татар, среди которых оказалось много специалистов банковского дела. И вот в этом банке было, наверное, процентов 80 крымских татар. И я попал туда юристом работать. Вот.

І.: Ну, це хорошо.

Е.К.: Да. Такое еврейско-крымскотатарский в Украине. Представляете? Проработал там пару лет. Вот. А это время такое было – достаточно, ну, легко можно было заработать денег.

І.: Ну, да. 90-ті.

Е.К.: Да, 90-е. Хотя это бурные годы были, но бизнес…

І.: І тяжкі. Але і…

Е.К.: Да, да. Я довольно неплохо зарабатывал. Потому что, в общем, в банках еще не было во многих и валютных операций, и многих операций просто не знали даже, как это сделать. Никакого опыта в банковском секторе у людей не было. Была инициатива, и кто инициативен, тот зарабатывал. Я назарабатывал довольно неплохие деньги, купил себе первое такое с помощью мамы, мама мне помогла, мы скинулись, и я купил себе первое жилье в Симферополе. Там сотка земли и маленький домик саманный из одной комнаты и из одной кухни. Да, такая история. Вот.

И я там жил. И уже какие-то деньги появились небольшие, что я стал потом учредителем известного в крымскотатарских кругах и в крымских банка. Это был первый банк (и единственный), который Меджлис крымскотатарского народа создал в Крыму – «Имдат-банк», ну, как бы помощь своим как бы. Учредителями там были крымские татары, и я в их числе. Там было где-то полтора десятка физлиц и где-то около 10-12 предприятий. Вот мы создали банк. Какое-то время я там работал, около года-полутора. Вот так история длилась, И, в общем-то, ну, как бы неплохо жил довольно-таки.

І.: Ну, так. Як для кримських татар.

Е.К.: Да. То есть я не строил... Ну, получилась такая ситуация, что я не мог строить. В детстве, будучи в Узбекистане, я там попал под железнодорожный проезд такой. Ну, по мне, в общем-то, проехался поезд, скажем так.

І.: Ой, Господи.

Е.К.: Да. И поэтому правой руки нет. И я поэтому и на юрфак пошел, и поэтому приходилось головой, а не руками работать.

І.: Більше працювати.

Е.К.: Так, так. Вот. И в силу этого, ну, как бы я не строил никогда. Но

І.: Було інше.

Е.К.: Да. Я по-другому просто. Я всегда пытался купить, как-то выкрутиться, заработать денег. Потому что строить… В основном же 90% наших тех, кто переехал крымских татар, не получали ни жилья, ничего и вынуждены были, ну, какие-то неосвоенные участки забирать, или возвращать. Потому что никакой реституции не было, возврата незаконно забранного имущества, земель, там, ничего не было. И поэтому люди пытались обратиться по старой такой советской традиции в исполкомы, райсоветы, поселковые советы, горсоветы, откуда слышали, ну, получали всегда официально и неофициально отказы. Ну, и, соответственно, конечно, люди были возмущены. Потому что на их же глазах в это время весь Южный берег, там, раздавался всем кому ни попадя: от Киева и Днепропетровска до Москвы, Петербурга и так далее. И люди возмущенные начали заниматься так называемым самозахватом. Хотя это самовозврат. Это наша земля. Вот. И я в эту тему как бы, ну, я когда в Ялте жил, я тоже немножко помогал ребятам: где связью, где финансами.

Потом я переехал из Симферополя в Ялту. Это уже 95-й год. Тоже работал в банке. Тоже известный Банк в Ялте, единственный за всю историю, это «Ялтабанк». Там я был начальником юротдела. У меня уже был неплохой опыт.

Вот. Он просуществовал буквально, там, около 2-3 лет. Скажем так из-за действий руководства развалился. Тут я остался без работы. Но уже была квартира в Ялте небольшая, опыт жизни в Крыму, я уже интегрировался. Тем более, что у меня в Ялте, вот как я рассказывал, жили родственники. Мой дядя (там очень интересное отдельная история), он узбек по национальности, это приемный сын моей бабушки. Вот моя бабушка по маминой линии, мамина мама, она была депортирована – ей было 21 год (примерно 20-21). И она оказалась в депортации отдельно от своей семьи. Потому что они, ну, у них был дом в селе Бешуй, это под Симферополем. Сейчас это горн-лесной заповедник, там дача «Дубрава», госдача, там, брежневская там она была, сейчас – путинская, неверное, не знаю.

А в 30-е, родителей раскулачили, и ее родители переехали в Симферополь и жили на квартире на улице Татарской (сейчас она Футболистов называется). Ну, в общем, они из села уезжали, а в селе дом остался. И вот в 44-м году на момент депортации она оказалась в одном месте, а они в другом, то есть они – в городе, а она – в селе. Вот. И их депортировали разными эшелонами, и она их потеряла и не могла найти. Потому что в Узбекистане она попала в город Пскент от Ташкентской области. Это недалеко от того места, где я родился, там в 20 километрах. И она не могла никого найти. Жили они в таких, знаете, даже это и землянкой не назовешь. Это норы такие. Там холмы глинистые, и в этих норах таких как пещерки были вырыты, она там жила. А рядом был такой лесной (ну, как?) заповедник, что ли. Лесхоз назывался, лесное хозяйство. И там директором этого был фронтовик. Он узбек, раненый сильно, контуженный, ну, в плохом состоянии. У него, там, пол черепа была снесена снарядом, он в орденах, коммунист. И он ей предложил, а бабушка была очень красивая, такая очень эффектная женщина красивая, он ей предложил выйти замуж и в обмен как бы (ну, типа, не в обмен, но там одним из условий) тогда он найдет ее семью. И она согласилась. То есть такая как бы полувынужденная ситуация. Да.

И он искал семью, писал по колхозам. И бабушке, и всем татарам было запрещено выезжать за пределы поселков, там, и так далее. Каждый месяц надо было в комендатуру отчитываться. Ну, как враги народа. Вот. И этот мой вот дед нашел семью. Это за несколько сотен километров, по-моему, где-то в Ферганской долине. Но к этому времени уже там прабабушка умерла от голода, и сестра бабушкина одна умерла. Но он в течение вот пару лет вывозил семью по одному человеку, давая взятки по дороге, там, на ослах куда-то ездил и по одному, по два человека вывозил и вывез их вод в Пскент Ташкентской области, и семья объединилась. Вот.

А у него от первого брака был сын. Жена, видимо, при родах, кажется, умерла (я так не помню). И вот этот сын, узбек, его бабушка потом усыновила, потому что он долго не прожил, дед. Он примерно в 56-м году умер. Ну, он раненый такой, да. Вот. И вот этот наш дядя приемный, «дядя Миша» мы его называли (Мохамад Садек), он в начало 60-х годов служил в армии и попал в госпиталь, а потом попал на лечение в санаторий «Узбекистан» в город Ялта, где познакомился с Верой Павловной Смешко из Винницкой области. Молодая, красивая женщина, ну, украинка, она медсестра там была в санатории. И он женился. И у нас оказался родственник с 60-х годов в Крыму. Татарам запрещено. И когда уже разрешили в середине 60-х где-то по Союзу ездить, и наша вся родня, все к ним ездили не отдыхать, а смотреть Крым именно. Потому что там как бы отдых был на втором месте. Увидеть свой родной Крым. Потому что если ты где-то задерживался, там, в гостинице или где-то, то могли прийти и милиционеры, и КГБ, типа: «Что ты тут ходишь, крымский татарин?»

Ну, такое. А вот у них целое лето всегда родственники одни за другими ездили по своим домам, смотрели. Вот.

И я оказался вот в Ялте в 94-м году. У меня родственники. У меня там квартира, я уже купил однокомнатную. Вот. Работы не было. Как раз получилось, что я ушел из банка, банк развалился. И я тогда решил бизнесом заняться. Вот. Довольно удачно. Там свои предприятия были, пару рынков, недвижимость. Ну, я консультировал людей, там, по финансовой деятельности уже. Потому что специализация была финансы в основном.

І.: Ну, да. І юрист, і фінансист.

Е.К.: Да, да. Опыт был работы и банковской, и в сфере страхования, и в недвижимости. Ну, в общем-то, неплохо жил. Неплохо жил. В 2003 году я женился. Жена из Судака. Она крымская татарка. Белялова Айне Халиловна. Тоже с такой очень интересной историей. Ну, тут у каждого, наверное, крымского татарина история.

І.: Ну, так.

Е.К.: У нее история тоже интересная. Она родилась в 78-м году в Крыму, в Харасубазаре (это Белогорск). Это по трасе из Симферополя в Судак или, там, в Феодосию.

І.: Уже в Криму вона народилася?

Е.К.: Она родилась в Крыму. Потому что ее родители, бабушка, дедушка – такие очень упертые ребята, и они примерно в 76-78-м переехали в Крым. Ну, тогда это нелегал был. То есть на работу не брали, там не прописывали. Но они, тем не менее, переехали. Тем не менее, они переехали. И она родилась в Крыму. Вот. Поэтому она такая…

І.: Местная.

Е.К.: Местная как бы, да. И когда уже поток пошел в конце 80-х, 90-е, они переехали в Судак. И вот в Судаке я с ней и познакомился на свадьбе собственной двоюродной сестры. Вот. Я еще не рассказал, у меня тоже одна история интересная. Ну, я вернусь к ней. Меня ведь тоже из Крыма депортировали однажды. Да. Так вот я женился в 2003-м. Вот. Через два с половиной года в 2006-м у меня сын родился первый Кирим, через два года, в 2007-м Сейтхалил родился (это средний), в 2012-м – двойняшки – Азамат и...

І.: О-о.

Е.К.: Да. То есть у меня четверо детей. Вот. Так я вот еще пропустил одну интересную историю. Мой отец, он очень такой упертый человек был, уже покойный, он в 69-м, вернее, в 68-м… или в 69-м, нет, в 69-м году он решил с моей мамой переехать в Крым. Ну, потому что было такое окошко, знаете как, светлое, когда набор в Крым производили людей, там не хватало рабочих рук. И некоторые татары, ну, как бы поверили, что как бы можно вернуться. И пошел поток. Ну, и советская власть, коммунисты поняли, что это чем чревато, что люди вернутся домой как бы, и этот поток прекратили. Несколько сотен семей успели зацепиться. И поэтому в Крыму вот с конца 60-х, потом с конца 70-х, ну, наверное, 300-400 семей и жили крымских татар. Но это очень сложная жизнь быта там и с работой, и с жильем. То есть это, ну, это почти на нелегале жить так. Так вот отец мой с мамой предприняли такую попытку в 69-м году и не смогли зацепиться, их выдворили, то есть как бы тоже депортировали. Ни прописаться, ни с работой – ничего не смогли. И мы, возвращаясь, заехали к родственникам, надеясь остаться в Украине, на Донбассе, город Старобешево, который сейчас оккупирован российскими войсками. Вот мы в Старобешево жили какое-то время. У меня даже фотография есть, где я там малыш. Я этого не помню, конечно, но фотография, где я на фоне памятника Ленину в Старобешево стою с какими-то знакомыми. То есть у меня депортация тоже в 1,5-2-летнем возрасте была. Но я ее не помню. Но там не задержались, не смогли удержаться тоже как бы. Сложно. Совершенно другая атмосфера, другие люди. И родители тогда вернулись в Узбекистан. Вот поэтому я в депортации 17 лет прожил.

Так вот если возвратиться к тому, как я жил в Ялте. Так всё это длилось: работа, бизнес. Вот. Пока не дошло до 13-го года. Всё как бы более-менее было нормально, я довольно успешно работал. Однажды продал в седьмом году бизнес свой хорошо, в общем-то, купил жилье в Ливадии рядом со дворцом Ливадийским.

Да. Двухэтажная квартира большая. Там у меня в заповеднике еще дом стоял полуразрушенный старинный. Я надеялся его...

І.: Відреставрувати.

Е.К.: Отреставрировать, да. Это дом на горе Пендикюль, где серебряная беседка. Очень многие место это знают. Дом дорожного смотрителя. Кто там ездил с Ялты на Ай-Петри – знает этот дом. Старинные капитальные стены каменные, там 30 соток земли, центр заповедника, там вода своя. Вот. То есть участок у меня на Донузлаве был с друзьями громадный – 58 гектаров. То есть я себя чувствовал очень, скажем так, неплохо. Ну, такое, конечно, расслабленно жили. Хороший климат, родственники все, вся родня, там все родственники, все друзья, там могилы близких, там дети родились.

Но 13-й год получился, где-то в январе-феврале 13-го мне звонят друзья из Киева, такие серьезные бизнесмены, менеджеры, и начинают со мной консультироваться, ну, по одному из бизнес-вопросов таких интересных. Они решили взять в управление Лукьяновский рынок у хозяев. Потому что хозяева никак не могли с ним справиться, не было опыта. Ну, какие-то бандиты, может, не знаю. Ну, такие непонятные личности купили этот рынок. И мои друзья решили им помочь исправить финансово-хозяйственную деятельность. И когда они взяли, они поняли, что это не совсем обычный объект. Это как бы не бизнес-центр, не завод, не фабрика, не сеть магазинов или ресторанов, а сообщество 700-800 до 900 человек предпринимателей, каждый со своими вопросами и так далее. И они у меня консультировались, потому что я опыт имел уже на этот момент такой серьезный. Это происходило где-то: январь-февраль. Пока они потом мне не сделали предложение. Товарищ мой, Виталий Кащенко, говорит: «Слушай, уже устали мы у тебя консультироваться. Давай лучше приедь. Может быть, ты директором там поработаешь какое-то время». Ну, а я в тот момент без работы был, свободный. Я говорю: «Ну, давайте, приеду». И я в феврале, кажется, приехал в Киев. Мы встретились вот с управляющими, владельцами этого рынка. Они предложили стать директором на какой-то короткий, там, период – два-три месяца, чтобы исправить хозяйственную деятельность, навести порядок. Вот.

А у меня как бы опыт был, потому что у меня два рынка в Ялте было – цветочный и строительный, блошиный. То есть я сам не работал, но я знал, как там всё делается: и юридически, и так далее, как с людьми разговаривать. И я стал директором Лукьяновского рынка. Это такая смешная история. Я никогда не был директором. (Сміється) Владельцем был рынка. Да, это очень смешная история. Когда я туда пришел, там было шесть замов. Такого, ну, полукриминального вида. Да. На этот маленький рыночек, который все киевляне знают.

І.: Ну, да.

Е.К.: Значит, ну, и 40 с лишним сотрудников. Ну, как бы на сходном с таким рынком моем 15 человек работало. Ну, чуть меньше. Ну, и, в общем, у меня был интересный поставлен мне зам. Обязательное условие – чтобы у меня был заместитель, девочка такая как бы, которая (как это?) за мной присматривала. От владельцев. И она была, что интересно, из Керчи. Катя, такая интересная девочка, очень молодая, очень шустрая, умная. Вот. И мы начали работать. Я там поувольнял очень многих, так получилось. Ну, процесс. В общем-то, через полгода рынок начал нормально, стабильно работать, финансово-хозяйственная деятельность в порядке, зарплата хорошая. Я снимал квартиру. Всё вроде бы так шло очень хорошо.

И тут наступает ноябрь, 20-е числа ноября 13-го. И Янукович не подписывает эту известную ассоциацию с Евросоюзом. Это, конечно, был такой удар по всей Украине. Ну, во всяком случае, самые активные собрались, я тогда помню, на Европейской. И я тоже пошел. Я тоже пошел. У меня там фото есть, видео даже.

І.: Ви в Києві були на той момент?

Е.К.: А я же в Киеве как раз.

Я ездил. У меня вся семья в Ялте. И я раз в месяц ездил. Ну, зарплата хорошая. Я ездил домой, привозил им в Ялту денег, детей, там, побуду день-два и возвращался. И на этот момент, вот та 20-е… Когда это? 26-е, что ли, ноября. Да? Я оказываюсь в Киеве. Ну, я работаю. Но, так как я директор, у меня график вольный.

І.: Ну, да.

Е.К.: И я пошел на этот митинг. Это на Европейской. Я на холме стоял, вот напротив гостиницы «Днепр» вот этот холм, где [нрзб]. Я оттуда стоял, смотрел. Потом спустился вниз, потому что увидел, что в центре, где вот сейчас флаги НАТО-вские висят вот так, там вот ближе к экрану, ну, к этому… Как это называется? К сцене. Я увидел там крымскотатарские флаги. Два или три. Я, конечно, думаю: «О, земляки, кто-то наши ребята». Я подошел – да, и там ребята наши, молодые студенты. Мы там пофотографировались даже. Все возмущаются: что за Янык, что такое? Тоже этот момент у меня остался где-то на фото. Помитинговали. Я еще тоже смотрел: там «Батьківщини» много флагов было. Вот. И разошлись. Ну, потому что никто не знал, что будет. Часть студентов пошла на Майдан. Ну, я думаю: если что-то будет – значит, будем что-то делать. И я спокойно поехал на работу.

И тут второй удар, вот когда избивают студентов. Я давай созваниваться с друзьями со всеми. Уже в Киеве друзей было так, некоторое количество. Они: «Давай выходим». И тут такое, в общем, когда я увидел этот митинг, я помню, я не знаю, сколько сотен тысяч человек было. Мы шли (сейчас скажу), наверное, от красного корпуса университета. Сначала казалось, что не много людей. Но когда пришли на Бессарабку и увидели там море, и это море нескончаемое, я…

Ну, я как бы в политику не сильно, так скажем, лез или очень уж сильно интересовался, но читал, мне это интересно было. Вот. Но масштаб, чем это закончится, я не понимал. Но я видел дух людей, которые вышли. Потому что до этого, знаете, были такие настроения у меня, да и не только у меня, наверное, там, шестой, седьмой, восьмой год, десятый, что хотелось из страны уехать. Вот с Украины уехать. Потому что, ну, вот этот Янукович, да и Ющенко до этого, который, там, говорил: «Татар надо ассимилировать». Вот. В общем, настрои были у меня такие, не очень хорошие в плане страны. Я жил неплохо. Но была бы возможность уехать – я бы уехал. И вот когда я увидел, что народ все-таки, ну, вышел за справедливость, за честность, за то, что как бы страна двигалась в сторону Европы. И тут раз – какой-то один Янукович, дважды судимый, решил всё наперекосяк сделать. То есть это тогда, конечно, такое было очень интересно и очень неприятно. Вот.

А потом Майдан уже начался, когда начали строить баррикады. Я – свободный человек. Но интересно, что на моем предприятии я так не особенно высказывал свои политические, там, воззрения, но я так видел, что большая часть против всего этого дела.

І.: Да?

Е.К.: Да. Конкретно. У меня там была пара замов. Вот девочка эта. Ну, она скрывала свои воззрения. Потом еще парень один, Богдан. И, там, кассиры, администраторы, бухгалтера, все такие с очень… такое, та, это всё такое, чушь это всё. И потом, я же много общался с людьми на рынке. Многие тоже так, сначала очень негативно отзывались. И поэтому я выходил на Майдан. А, я себе сделал флаг сразу же. Когда Майдан уже встал, когда вот баррикады, я думаю: «Ну, как, что я могу сделать?» Ну, одной левой рукой я там что настрою? Думаю: «Надо что-то сделать». Думал, думал. Думаю: «Сделаю флаг. И самый большой». Заказал самый большой флаг крымскотатарский. Купил такую шестиметровую удочку. И у меня был, наверное, ну, скорее всего, я так думаю, что самый большой крымскотатарский флаг на Майдане. Думаю: «Буду выходить хотя бы. Что мы здесь есть. Ну, крымскотатарский народ. Что мы есть хотя бы. Что будут показывать, что украинцы и крымскотатарский народ вместе». И вот выходил в центре там, недалеко от вот где сейчас такие железные штуки стоят на Майдане. Вставал и стоял просто. Вот так. Иногда каждый день, иногда через день.

Ну, такое вот. Стоял. Иногда там… Вот.

А потом уже начались такие вещи, как попытка штурма штаба. Мне ночью ребята звонят: Виталик Кащенко, Боря Шварцер. Они такие, ну, скажем так, серьезные, один юрист серьезный, обеспеченные ребята, могли бы жить себе спокойно в любой стране. Да? Но, тем не менее, они мне, там, в 3 или в 4 утра звонят: «Ты что, спишь? Давай вставай. Поехали. Там сейчас штурмонут Дом профсоюзов. Надо помощь». Собираемся, едем туда. Они на таких крутых машинах меня берут. Приехали. И вот это вот столкновение, когда, может быть, кто помнит: оранжевые каски и черные.

І.: Да. Це з 10 на 11 грудня.

Е.К.: Да. Я даты не помню. Я помню просто мое вот такое шоковое состояние.

І.: Штурм цей перший.

Е.К.: Да. Это когда первый раз они попытались штурмонуть. Вот. Но, слава Богу, народу за, там, пару часов, по-моему, тысяч 30-40 собралось и не дали. Вот этот я помню момент. Ну, фотографии чего-то я стер, не помню, не знаю почему.

І.: Якось мало фотографували на Майдані.

Е.К.: Да. Это же никто не понимал, не знал, думал, ну, как-то… Да и боялись многие. Потому что когда выходишь с Майдана, ну, я пару раз на машине приезжал всего, а в основном – пешком. И когда идешь, оглядываешься. Потому что этой титушни, вот этих всех, ну, маргиналов было много. Поэтому так переодевался иногда, что-то другое одевал. Потому что запах еще, на Майдане проходишь – вот эти костры, запах. Вот. Но все равно у меня на рынке поняли. Через какое-то время, через пару недель они поняли, что я на Майдане. Ну, потому что по запаху, может быть, не знаю, что я один-два раза появился. Ну, там, такое.

Потом уже начались вот эти стычки жесткие, очень серьезные на Грушевского. Там лимоны, писали, лекарства надо, еще что-то. Ну, несколько раз я покупал лекарства. У меня аптека была еще на территории Лукьяновки, и у меня там нормальная сумма, я лекарства брал. И директор аптеки, неплохой парень, он там мне скидочку делал. А когда я покупал лимоны, я помню, тоже торговцы говорят: «Зачем вам пять килограмм лимонов?» Или, там, четыре, не помню. Я говорю: «Ну, надо». Они: «Ага. Поняли», такие. И отдавали, в общем-то, ну, то ли бесплатно, то ли очень дешево. Такое было. Ну, я, помню, это в Михайловский собор возил, там склад был. Я когда зашел, я обалдел. Я понял, насколько там поддержка мощная. Ну, человеческая. Склады просто до потолка завалены уже там тоннами всего. Вот.

Потом очень хорошо помню момент, когда захватили КМДА. Вот. Я там пару раз, ну, не сказать, что ночевал, но допоздна сидел. Потому что ночевать у меня было где, я жил недалеко от Лукьяновки. И в КМДА бывал, там с ребятами знакомился где-то что-то. В общем, пытался в гуще событий быть. Вот. Однажды, несколько раз заходил, там что-то приносил ребятам в… где этот театр на Майдане. Ну, консервато… филармония. Да?

І.: Консерваторія.

Е.К.: Консерватория. Там потому что крымчане жили. Там такое место было – там танцевали… Ну, не танцевали, а где балерины. Ну, вот танцевальный зал, там зеркала, всё. Там крымчане жили, да. Ну, я туда приходил. Но как-то с ними у меня контакта не получилось. Не знаю. Там только один крымский татарин был, такой взрослый мужик уже. Имени его я не помню. А в основном там были крымчане. Кстати, один был с Ялты тоже, с Массандры. Мачков, по-моему. Вот. Ну, там такая военизированная была ситуация: строились они там. А я такой человек свободный, я в эту тему не смог. Я просто приходил, считал за свой долг стоять с флагом.

Но там были некоторые моменты раз пять-шесть очень такие, знаете, как говорят, за душу берущие. Когда я стою, мороз такой, и подходят женщины такие, ну, такие, обычные женщины 50-60 лет, подходят и говорят: «Вы что, крымский татарин?» Ну, українською мовою, там. Я говорю: «Да». – «Вы что, нас поддерживаете?» Я говорю: «Да». Они там плакали просто. Откуда-то с Ивано-Франковска чи з Рівне, чи, там, зі Львова, не знаю. Ну, прямо рыдали тетки. Да. Так это было, ну, очень… Я там хоть и мужчина – сам еле-еле, знаете, себя сдерживал. Потому что очень… Они: «Ви ж наші рідні».

Вообще, такие ощущения очень близкие такие, да, сердцу. И мужчины подходили тоже такие, обычные дядьки, с сел, там, с городов, которые чуть ли не рыдали. Говорят: «Браты…» Я сейчас говорю – у меня голос дрожит даже. А тогда это было вообще очень… И они такие: «Браты, вы с нами, татары?» Ух! Такой момент.

И я вот тогда понял, что всё, я, ну, с Украины уезжать не хочу. Никогда, вообще, не уеду. Ну, пока есть возможность, ну, такая, чтобы бороться здесь. То есть никуда не хочу ехать. Хочу, чтобы здесь был порядок нормальный. Нормальная страна. Потому что люди здесь... ну, я таких людей как бы больше ни в каких странах не видел. Ну, там, в Узбекистане жил. Там хорошие люди, но такие, ну, скажем так, ну, не такие, может, свободолюбивые. В России вообще люди другие. И вот Майдан, конечно, меня перевернул в плане внутреннем. Уже никуда ехать как бы не собираюсь и до конца уже идти и идти. Ну, четверо детей есть. Что еще надо? Да?

І.: Ну, так. Треба за їхнє майбутнє боротися.

Е.К.: Да. Уже они там все равно как-то выживут. С моей помощью или без. И я вот на Майдане поэтому стоял, что я считал, что мой долг – хотя бы показать украинцам, что есть крымские татары. Но я не один стоял. Там, кроме меня, еще приезжали, уезжали люди. Ребята плов готовили часто, там, другие блюда. Потом один такой пожилой Сервер-ага там стоял постоянно. Ну, он, правда, такой, очень закрытый, не общался ни с кем. И вот на Майдане это, конечно, был для меня такой момент очень жесткий.

Однажды… Хоть я и говорю, что баррикады не строил, но однажды я баррикаду строил, но снежную. Это на Крещатик – Прорезная. Вот эта вот развилка напротив метро «Крещатик». Один момент я помню очень четко. Снега сначала не было. И все ждали штурма. Все ждали штурма. Не помню дату. Вообще, с датами у меня плохо очень. И все ждут, что вот всё, штурмонут и всё. И тут вот буквально бац – и начинается снегопад мощнейший. Вот как Бог помогал Майдану, да. И этот мощный снегопад, навалило столько снега, и на Прорезной начали строить там все снежную. Ну, где как. Где-то там… А на Прорезной – именно снежную. И я там снегу натаскался, да. Женщины в мешки. Ну, а чего? Одной рукой можно снег носить. И я там, помню, баррикаду буквально часа за четыре, наверное, метров, наверное, шесть, ну, пять, не знаю, высотой. Громадную навалили. Я так физически давно не работал. (Сміється) Вот это о Майдане вот такое.

І.: Це теж цікавий досвід, як люди солідаризувалися з цими барикадами.

Е.К.: Да. Потом у меня еще интересный момент с Майдана. Получается, у меня на складе на Лукьяновском рынке лежало, ну, сотня (или больше) противогазов новых. Ну, и тут мне один товарищ с Майдана, он в штаб был вхожий, Саша Дремлюга, он бывший, кстати, офицер «Беркута». Но он ушел давно из «Беркута», еще в начале 10-х годов, в 2010-м где-то, то есть давно. По принципиальным соображениям ушел. И с ним ушли многие ялтинские «беркута», не работали. Но они себя считали «Беркут», «Беркут». А они, кстати, участвовали на Майдане тоже, только с нашей стороны, не со стороны полиции. Вот. И он мне как-то, Саша, говорит: «Слушай, блин, где-то бы противогазов, может, найти? Потому что могут штурмонуть Дом профсоюзов». Он какую-то роль там играл небольшую (я не знаю, какую) вот в штабе. Потому что он меня в штаб заводил, знакомил там с кем-то, с «правосеками», еще с кем-то. Пока еще там не сожгли. И я так на рынке сижу, у сотрудников так спрашиваю, у зама по хозяйству, и говорю: «У нас там что, противогазы есть?» Он говорит: «Да». Ну, и, в общем, мы вступили в преступный сговор. (Сміється) И я ему говорю: «Возьми сумки большие и там сколько сможешь». Ну, там несколько десятков противогазов было. В общем, я с рынка эти противогазы украл. (Сміються) В машину загрузили там тихо так, подвезли к штабу, отгрузили. И буквально день-два проходит – и вот штурм Дома профсоюзов. Со слезоточивым. В общем, ну, наверное, мои противогазы пригодились. Не знаю. Но, во всяком случае, мои ребята, вот кому я отдавал, говорили: «Блин, вовремя ты противогазы привез тогда».

І.: Ну, да.

Е.К.: Но дальше тоже история интересная с этими противогазами. Я же это скрывал от всех, что я противогазы как бы украл. И от этой вот девочки, моего зама, которая за мной, ну, приглядывала, типа, от руководства, через какое-то время я узнаю, что она тоже украла противогазы. (Сміються) И тоже на Майдан. Да, да. Вот такая история смешная. И я понял, что она как бы человек, с которым можно и говорить, да, общаться. Хотя она с характером, такая жесткая девчонка. Но мы друг друга поняли и уже так нормально друг к другу относились уже, не с подозрением. Вот такая история смешная была. Да. И так вот мой контракт, кстати, пока Майдан шел, мой контракт так и длился. Его продлевали, продлевали. Я уже так был радостный, думал: «О, может, постоянная работа будет». Ну, мне там три месяца, три. Вот.

А потом наступил… Я, кстати, никаких подвигов вообще не совершал. Ни «коктейлей Молотова» не бросал, ничего. Такой: зевака, но с флагом. Флаг я собирал, удочку приносил с собой. Иногда оставлял, кстати, там в этой вот консерватории. Иногда оставлял в КМДА там у знакомого парня. А он там был что-то там… Ну, не парень, а взрослый татарин такой. Он там был что-то, какой-то в хозотделе, они там собирали мед, еще что-то. Потом меня просили на рынке что-то поменять. Потому что были какие-то вещи нужные. Там сколько-то тонн меду привезли (четыре, что ли, тонны меду собрали). Он говорит: «Ну, куда этот мед уже? Мы не знаем, что с ним. Давай, может, поменяем на то, что нужно». Вот. И я вот там флаг у них всегда оставлял.

И с Майдана у меня, конечно, появилось много знакомых интересных. Как-то стою, помню, и подходят два таких дядьки, таких военные, с военной выправкой, одеты так. И явно, что не откуда-то не из села, а такие: киевляне. Я думаю: «Всё. Это, наверное, или СБУ, или кто-то». Вот. Подходят они так ко мне: «Татарин?» Я такой: «Да. А что случилось?» Ну, я думал, они сейчас пистолет или что-то, или корки, и меня вытащат оттуда технично. Потому что я один стою. Вокруг как бы людей немного было. Все там кто на баррикадах, кто где. А я просто стою с флагом. «Что, татарин? Как дела?» Они так раз. Говорю: «Да нормально». Ну, и разговорились, и у меня страх пропал. «Ты откуда?», там, такое. Это был Валерий Севастьянов и Володя (фамилию не знаю). Ну, они такие, лет по 55, по 60 дядьки. Вот. Они пришли поддержать Майдан. Один из них точно оказался бывшим СБУ-шником. Не буду говорить кто из них. Может быть, и второй. Не знаю. И они говорят: «Ну, пойдем прогуляемся. Замер, наверное?» А я стою, мороз там минус двадцать, наверное, был в тот день. Я стоял, я всегда тепло одевался и стоял: три, пять, шесть – сколько мог стоять, стоял. И они: «Пойдем прогуляемся, ноги разомнешь». Ну, я так сомневался еще тогда. Ну, ладно. И мы пошли по этим, по баррикадам туда, потом по Крепостному. Ну, короче всё вот так прогулялись, прошлись. «Ну, если что, звони». Нет, не «звони», а как они мне сказали в конце? «Ну, встретимся». И мы с ними один или два раза, вот я сейчас боюсь соврать, мы с ними виделись. И вот интересная потом история: что я после Майдана с ними на Майдане встретился. Да. И мы начали дружить, общаемся теперь. Они мне помогли. Один из них, когда я уже переехал, помог, там, транспортом, машину дал. Такие. То есть у меня здесь такие вот друзья с Майдана есть.

І.: Да. Майдан – таке місце.

Е.К.: Да. А вот в феврале, если вот тот острый период брать, острый период майдановский, в феврале я, не помню, числа 12 февраля меня друзья пригласили за границу поехать, там, ну, отпраздновать день рождения. Вот те, которые на рынок устроили. Я как бы и отказать не мог, и поехать хотелось. И такое затишье было какое-то. Вот какое-то время было затишье, непонятная ситуация, она зависла. Палатки на Майдане стоят, баррикады, вроде, штурмов так что-то нет. Ну, так. Я так: да, думаю, поеду. И они тоже, ну, такие: майданщики ребята. И они в Италию меня пригласили. И я уезжаю. Взял билеты. Там, 13-е, что ли, число.

Не помню. А возврат – 20-го или 21-го февраля. Представляете, какое совпадение? Но кто же это знал? И я улетел. Неделю там вот не было меня. И уже все деньги потрачены. Я последние дни только телевизор… В Италии ж не видишь. И мы узнаем, что тут творится. И уже всё. И никак. И как помочь? Я вижу, как людей убивают, это вот всё.

Я приехал 21-го, и у меня как раз контракт закончился по работе. Майдан сгоревший, куча убитых людей. Вообще. Я 22-го собрался, по-моему, 22-го, кажется, и поехал в Крым. Ну, квартиру сдал и поехал в Крым. Поехал в Крым. Янык убежал, по-моему, как раз в эти дни. Я приезжаю домой. Ну, детей не видел. Тоже такое. Пока с детьми день-два. И буквально день проходит – ко мне приезжает вечером мэр Ялты бывший, Боярчук Алексей такой, который закончил Харьковский университет Ярослава Мудрого, такой украинец вроде бы должен быть. Мэр Ялты бывший. С секретарем горсовета бывшим приезжает, Репкин Сергей. «Эрфан, ты на Майдане был». Ну, они мою позицию знали, потому что я там в этих «Одноклассниках», в «Фейсбуке» – везде писал за Майдан, там, и так далее. Они мою как бы позицию знали и предполагали, думали, что я как-то там имею отношение чуть ли не к руководителям Майдана. Они ко мне приехали. Ну, мы были знакомы до этого. И они: «Эрфан, что делать?» Я говорю: «Ну, народ подымайте. Потому что, ну, русские, видите, как лезут?»

І.: А ви вже тоді бачили це. Так?

Е.К.: Да, я видел. В первый же день я видел никаких не «зеленых человечков», а реально военнослужащих Российской Федерации. А я жил в Ливадии. Значит, и я на остановку вышел как-то вот, когда приехал, 23-го, может, 24-го числа (февраля), и стою на остановке ехать в центр. А это дорога прямо из Севастополя и заезд к санаторию «КЧФ». Это Черноморского флота Российской Федерации. Он принадлежит (принадлежал раньше и сейчас принадлежит) Черноморскому флоту. И я стою на остановке, и проезжает, ну, я не знаю, сколько, я не считал, но много грузовиков с номерами военными российскими, и в них автоматчики. Ну, военные, военнослужащие Российской Федерации. Со всеми, с погонами, всё. Вот. Обычные. То есть я так смотрю… А передвижение, я как юрист, в принципе, же понимаю, что передвижение по Крыму, по Украине любых военизированных подразделений Российской Федерации делается с предупреждением, с разрешения украинских властей, там, чуть ли не за два месяца. А тут в стране хаос, и военные чужой страны передвигаются. Я тогда, конечно, ну, ошарашился от этой ситуации. Я дожидаюсь маршрутки, минут она там 10 где-то может быть, и эти грузовики проехали в центр города. Они ехали вот к санаторию «КЧФ». Это рядом с набережной, рядом с гостиницей «Ореанда», недалеко. И я уже еду, смотрю: они выгрузились. А там забор такой решетчатый, и они за забором через каждые 15-20 метров автоматчики стоят в форме вот российской. Ну, вот в этой вот защитной всё. Вот тогда я понял, что это, ну, как бы очень ситуация такая, ну, ситуация взрывоопасная. Вот.

И вот приезжают, опять же, эти Репкин и Боярчук. Я говорю: «Ребята, собирайте народ. Ну, потому что если мы их сейчас не остановим, русские тут зайдут». Они: «Ну, как же? Мы ж из «Партии регионов». Мы же не можем, нас не выберут». Я говорю: «Тут война или не война (вопрос). Вы украинцы или кто?» Ну, они так, смотрю, как-то так, переглянулись, что ли. Вот. Но с ними у меня тоже отдельная до этого была история неприятная. Еще в шестых-седьмых годах. Когда Янык пришел, я не помню? 2008-й?

І.: В десятом.

Е.К.: В десятом. Да? Вот в десятом или одиннадцатом. Или в восьмом. Нет, в девятом, в 2009 году они уже понимали, что Янык придет. И Боярчук был руководитель штаба «Партии регионов» по выборам Президента по Крыму. То есть он должность занимал. И мы как-то сидим с ними, в компании вот этих же двоих, и они говорят: «Мы вас, татар, строем здесь заставим ходить». То есть это примерно девятый-десятый год. Я говорю: «В смысле?» Ну, говорит: «Дернем казачков. Увалят ваших, – говорит, – несколько, и будете ходить строем».

И это человек, который рассказывал и докладывал потом Януковичу о том, как с татарами поступать. Представляете? И вот он мне в лицо говорит. Ну, они как бы за своего меня считали там. «Мы, – говорит, – ваших увалим, и будете строем ходить. Никаких вам там… никакой там народец. Будете такие все». Я говорю: «Смотрите, на обратку можно нарваться». Ну, то есть вот такие вот ребята. Но все равно они были, там, ну, не приятели, но они мне доверяли, скажем так. И вот они приехали. Я говорю: «Поднимайте народ». Они уехали.

Проходит пару часов, мне звонят вот эти ребята, бывшие милиционеры, «беркута», которые из «Беркута» ушли давно и были на Майдане. Они тоже вернулись. И они тоже пытались что-то сделать, чтобы приостановить там. Ну, как бы со своими знакомыми милиционерами разговаривали. Ко мне приезжают: «Эрфан, что делать?» Я говорю: «Ну, давайте вот палатку ставить или, там, как-то народ подымать. Или давайте Ленина снесем на набережной». Ну, как знак, что мы здесь есть, украинцы есть, крымские татары. Вот. И мы начали тогда обсуждать эту тему. Ну, как бы так практически как это сделать. Потому что там очень крупный памятник, на самом деле. Очень большой. Он до сих пор стоит. Но, я думаю, скоро его снесем. Да. Он очень крупный. Там снести его очень непросто. Это не такой памятник, как здесь, в Киев, вот напротив Бессарабки был. Он там раза в три выше, и он громадный. И мы там как бы думаем: давайте «КамАЗы» притянем, троса, чтобы всё было готово, быстро, раз. Я говорю: «Камазист есть», там, троса начали искать.

Ну, то есть мы начали обсуждать, и тут 26 февраля. 26 февраля. Меджлис тогда объявил общий сбор, мужчин просили приехать, не приезжать, там, детей, женщин, стариков. 26 февраля собраться в Симферополе под Верховным Советом. Потому что то, что там творилось в Крыму в этот момент, явно, ну, российские вот эти все движения. И я туда поехал. А у меня еще Майдан бурлит во мне такой, знаете? Как бы такое чувство справедливости. И тут русские заезжают в открытую практически, Черноморский флот. И я 26 февраля еду на этот митинг известный, где там больше 10 тысяч крымских татар собралось, и попадаю… Ну, там родственников кого-то увидел, знакомых. Ну, там все друг друга знают. Вот. И я тут нарываюсь на нескольких бабушек с Севастополя, таких пророссийских. И с ними я как зацепился. Меня оттуда оттаскивали. Потому что либо бы они меня там побили, наверное, или я их. Ну, в общем, такое. Меня выдергивают, а я на нервах такой. Марлен там был, мой, моей сестры муж, он говорит: «Ты лучше отойди отсюда. Потому что мордобой будет. Мы тут как бы мирно пытаемся решить». Чтобы они не смогли, эти депутаты крымского Верховного Совета, зайти, чтобы они не могли проголосовать за вхождение добровольное. Им так и не дали проголосовать. И я уехал вечером. Ну, как бы там призыв: «Расходитесь, типа, всё, голосонуть, проголосовать не дали, и, в общем-то, Крым не войдет никуда, не уйдет. Всё. Крым – Украина».

Тут был такой, ну, такой хитрый трюк как бы, наверное, с чьей-то стороны. А может быть, и русские хотели сначала такими мягкими мерами обмануть Украину, забрать. И я домой поехал. Но все равно мы круглые сутки телевизор смотрели. И узнаем, что ночью захват. То есть русские поняли, что мирно они не возьмут – татары не дадут. Я четко могу сказать: крымские татары не дадут. Потому что на самом деле украинцев там было единицы. Я даже не видел, честно говоря. Хотя там говорят, что были. Наверное, были. Я не видел. Вот. Как бы это ни было грустно для украинцев, четырехсоттысячная… Или больше даже. Какой четырехсот? Шестисоттысячная украинская часть Крыма не встала. Мы встали, а они – нет. Вот это честно так. Были, наверное, единичные. Я им очень как бы верю, что они были, что помогали. Но вышли крымские татары.

И 26-е на 27-е, вот этот ночной захват – я утром просыпаюсь и понимаю, что всё. В бою тут, ну, в таком, когда захвачено, нас тут начнут, как в Чечне, утюжить. И не известно, Украина на чьей стороне окажется. Честно. Вот без обид для украинцев. Потому что, думаю, если они договорятся против нас, против крымских татар, украинцы с русскими, то нам труба вообще. Вот такое было ощущение, нехорошее. Потому что 23 года, в общем-то, Украина не очень-то лояльно относилась. Но все равно я как бы понимал, что крымские украинцы

– это несколько другие люди, одурманенные сильно так пропагандой российской и деньгами, которые в Крым заходили.

Ну, 27-го я уже принял для себя где-то к вечеру решение, что надо уезжать, иначе мне тут прикрутят гайки так жестко. Тем более, я в Ливадии жил – вокруг ни одного татарина, никого близкого. Вокруг, ну, такое враждебное окружение, антимайдановское тогда, а потом уже оно стало антиукраинским. И я жене сказал, говорю: «Всё. Уезжаем в Киев. Здесь я среди них не останусь». У нас, ну, сын старший в школу ходил тогда. Прямо рядом в пяти метрах Ливадийская школа, он там, ну, наверное, один татарин, может быть. Может, два, там, не знаю. Один на всю школу. Вот. И учительница одна там крымская татарка. Я говорю: «Нам тут будет тяжело жить. Ну, психологически. Они тут заставят нас гимны петь и всякое такое». Что и произошло. Да.

Я позвонил товарищу. Товарищ у меня там до сих пор живет. Я ему: «Слушай, я тебе ключи, – говорю, – оставлю. Посмотри за квартирой. Прям вот всё как есть. Я уезжаю». Он: «Да, ну, ты что? Сейчас Украина разберется. Пару недель, может, месяц». Я говорю: «Это надолго». Но я думал, там, ну, год-два, честно. Я не думал, что это так долго. И мы 28 февраля собрались. Поезда еще ходили тогда из Симферополя в Киев. Вот. И 28 февраля мы уехали. И 1 марта с детьми, два чемодана, четверо детей, жена, мы в Киеве. Здесь ни жилья уже, ни работы нет. Такое.

І.: Але ж ви уже освоїлися в Києві за період Майдану.

Е.К.: Ну, здесь, я понимал, что здесь моя атмосфера, да. Здесь свободные люди, которые не дадут пропасть. По дороге я звоню вот этим ребятам: Виталику Кащенко, и спрашиваю. Он говорит: «Да приезжай. Поживешь сколько надо. Потом решим». Ну, потому что, видимо, он тоже, наверное, думал, что это какой-то короткий период. У него пожили. Он молодец. Хорошая семья у них. Очень нас приняли тепло. Потом мы… Ну, долго тоже в чужой семье не поживешь – нас шесть человек. Вот.

Потом в гостинице пожили какое-то время на Русановских садах. Такая гостиница деревянная там, прямо на берегу Днепра. И там во время Майдана 80 майдановцев жило бесплатно. Вповалку в десяти номерах. И мне дали, кто-то из Автомайдана мне дал телефон (Хаджинов, кажется), что: «Едь туда. Там тебя с семьей примут. Майдановцы уехали все. А вас примут, переселенцев». И мы там вот… Фамилию сейчас хочу вспомнить. Саша Вершковский. Саша Вершковский – это владелец гостиницы с женой, с Олей. Они нас приняли и сказали: «Живите сколько надо. Денег не надо». Но в гостинице тоже долго не проживешь.

І.: Ну, так. Хочеться своє.

Е.К.: Это гостиница, да. Там люди. Мы с детьми. Мы у них тоже жили какое-то время. Наверное, пару недель. Не знаю. Неделю, может, две. Они молодцы: и кормили, и поили. Вообще, такие, очень хорошие, позитивные люди. Только из-за них стоит в Украине остаться. Ну, вот. Потом тоже тяжело уже жить. Понимаем, что надо что-то более постоянное искать. Вот. Опять кто-то мне помогает тоже из майдановцев. А, мне, вспоминаю, да, вот этот бывший сотрудник «Беркута» Саша Дремлюга, который в штаб был вхож, он мне звонит, говорит: «Я нашел вариант. Звони мэру Бучи». – «Как? А чего?» – «Скажи, что ты вот тебя с Майдана отправили. Пускай он тебе поможет». Я звоню. Он говорит: «Приезжайте». Приезжаем мы в Бучу. И он там: «Сколько вас?» Я говорю: «Ну, четверо детей». Значит, а там есть такая как бы как христианская община, которая, знаете, как детские дома, когда принимают детей в большие семьи. Вот там такой вариант. Там бывший пионерлагерь, здоровенные дома построены. Природа там, лес. Ну, такая как санаторная зона, недалеко от Бучанского парка. Вот. И они нам дают полдома, целый этаж здоровенный: «Живите сколько надо». Мы там жили.

Там приходит бабушка однажды, приносит консервные банки, всякая консервация, огурцы, там, помидоры, что-то еще.

Меня не было. У меня там жена аж плакала. И бабушка старая-старая, лет под 90. И 50 гривен еще. Ну, жена 50 гривен не взяла, а консервацию взяла. Ну, потому что нам есть нечего было, честно говоря.

І.: Ну, людина ж старалася.

Е.К.: Да. И постоянно там человек пас… Я сейчас имя, к сожалению, не вспомню, человек пас коз там где-то с десяток, может, больше. Дорогое молоко, он в Киев продавал, с Бучи, ну, приезжали из Киева покупать молоко очень вкусное. Он нам каждый день 3 литра молока ставил. Каждый день. А у меня маленькие дети двухлетние. И они пили это молоко, я помню. Вот. Мы там, в общем, жили где-то, наверное, месяцев 8-10. Вот. С нами переселенка еще одна жила, наша знакомая, моего товарища супруга Нисаф Сейтаблаева. Она нам помогала с детьми. Вот.

А потом там тоже наступил период, там ремонт. Ну, как бы нас предупредили, что как бы надо выезжать, искать другое жилье, потому что там ремонт. Опять у нас проблема. Потому что работы нет. Ну, мы в депресняке жестком, вообще. Ситуация такая. Вот. А в это время дети там, сын в школу ходил в Пуще-Водице какое-то время. Не мог адаптироваться после Крыма, конфликты, учиться не хотел. Тяжело было. Младшие так нормально. Потому что такая парковая зона. А у старшего были проблемы. Нас выручала вот эта машина, которую мне майдановцы дали. Старый Mitsubishi Colt, Валера Севастьянов дал.

И опять мы оказываемся с машиной, с вещами. Мы кое-какие вещи с Крыма там начали за это время, ну, просить людей перевезти. И мы оказываемся опять без жилья. И тут мне с «Крым SOS» знакомая звонит Тамила Ташева и говорит: «Эрфан, тут Олег Скрипка, есть такой певец, он какую-то семью готов поселить у себя на одном там каком-то объекте. Давай». Она меня знала, потому что я на Майдан ходил, что-то делал. Как бы еще после этого как-то мы общались. И, в общем, я попадаю в Княжичи село и живу где-то полгода бесплатно у Скрипки Олега.

І.: Нормально.

Е.К.: Да. Это такая дача, село. Ну, это так, ему она случайно как-то досталась. Там ничего мебели не было. Мы потом насобирали там в Княжичах. И его прораб, Олега, сделал там ванну, кухню и всё такое. Молодец. Хороший такой мужик. С Олегом познакомились, несколько раз общались.

Но через некоторое время я понял: «Всё. Надо уже как-то выплывать самому». И мы сняли квартиру на [нрзб]. Я открыл галерею в «Метрограде» крымскотатарских мастеров. Потому что я очень плотно общался с нашими художниками. Мы собрали там коллекцию картин, вышивки, керамику и открыли там в «Метрограде» магазинчик маленький. [нрзб] сделал один бизнесмен. Еврейского происхождения, кстати. Фамилию сейчас не вспомню. Ну, так, навскидку. Но помогал Евгений Витошкин, такой известный искусствовед, вот это всё организовать, сделать. И мы с Рустемом Скибиным, нашим мастером, открыли такой арт-салон, галерею. Ну, и немножко продажи пошли. Потому что это было единственное такое место, где можно было крымскотатарское искусство посмотреть: картины, керамику, живопись, литературу, какие-то артефакты. И немножко начал я выплывать по финансам чуть-чуть так. Вот такая история.

Потом это всё перешло на Крещатик. Там тоже закончилась аренда через год. На Крещатике я нашел подвал такой, населенный крысами. Это подвал театра оперетты национального. Они мне отдали. У них там хлам всякий хранился. Крещатик, 50 (адрес). Я туда перенес галерею. И там она постояла около года-полтора. Вот. Ну, потом пришлось и оттуда уезжать – там ремонт начался. Вот такая история. Больше не знаю, что рассказать вам.

І.: Так а зараз ви де? Розкажіть.

Е.К.: Зараз? Ну, зараз, ну, получился, год перерыва.

После закрытия этой галереи я понял, что надо что-то делать опять. Как бы ресурсы заканчиваются, семья растет, дети пошли в школу. И тут приезжает ко мне мой товарищ, который уехал из Крыма, тоже крымский татарин Диль Олег и говорит: «Давай кафе откроем». Я говорю: «Вообще, общепит терпеть не могу, не хочу, никогда не хотел и в Крыму отнекивался от этих предложений». – «Нет. Давай. У меня есть опыт». А он на горе делал кафе в Крыму на Ай-Петри. Ну, то есть опыта у него полно. Я тогда не мог представить, что это за опыт.

В общем, от безделия я думаю: «Ну, попробуем». И рискнули, открыли мы кафе на Пушкинской, 20. Придумали название «Cheburek.UA» и начали работать. Это кафе до сих пор существует. Диль Олег, правда, уехал, я остался один на один с этой проблемой, с которой я терпеть не могу. Ну, в плане это не мой стиль жизни – заниматься общепитом каждый день. Вот живем, кафе работает. Ну, сложно сейчас, конечно, период карантина, очень сложно. Вот сегодня фактически я не знаю, как доехали повара. Потому что я с Левобережки к вам ехал очень сложно. Тариф – 250 гривен.

І.: Та ви що?

Е.К.: Обычный тариф – 70 гривен. Как я сейчас буду добираться туда и обратно – непонятно. Ну, со мной понятно – я могу дойти. А повара за городом живут. В общем, работает у нас кафе, дети ходят в школу. Мы тут живем на «Левобережной», метро «Левобережная», там Никольская Слободка, снимаем такую хорошую трехкомнатную квартиру. Ну, сложно, но живем. Друзей много, да. И на Слободке мы уже свои. И даже там участвовали в таких мини-Майданах. Потому что там пытаются строители застроить Левый берег высотками. То есть мы уже и там погузили.

І.: Воюєте.

Е.К.: Да, воюем. Нас уже там все знают как местных активистов. Ну, конечно, местными мы до конца не хотим становиться. Мы хотим в Крым. Надо возвращаться. И поэтому я занимаюсь этой тематикой немножко, насколько есть возможность. Вот.

Однажды, когда была блокада Крыма, все ж как бы чиновники, в том числе, и очень высокие, хотели с Крымом торговать: товары, вода, электроэнергетика. Ну, и получилась ситуация, что мы туда с несколькими журналистами ездили поддержать ребят, которые стояли на этой блокаде. Сначала же воду отключили, потом товары прекратили туда поставлять. Это наши там стояли вместе с «азовцами». Наши – я имею в виду крымскотатарский батальон имени Челебиджихана. Плюс, там приезжали «айдаровцы», «азовцы», «правосеки». Вот. Я туда ездил, а потом получился момент… То есть я там знал ребят, Ленура Ислямова, который это всё организовал. И получился момент, когда кто-то, скажем так, из дружественных сил подорвал опоры энерго. Потому что государство не хотело до конца этого делать. Вот. И даже подписали договор незаконный абсолютно с Крымом на поставку электроэнергии. Тогда кто-то из наших взорвал опору. И чтобы восстановить туда электроэнергию, был отправлен спецназ. Наши ребята там стояли, окружили эти опоры и не давали. Это вот такое, знаете, на грани было столкновения, когда могла произойти ситуация, когда чья-то кровь пролилась. Ну, оружия у наших не было [нрзб]. Поэтому украинцы могли, как говорится, получить проблему большую.

И вот Айдер Муджабаев ко мне пришел в тот день. Это буквально часы длилась ситуация, пятница, по-моему, была. И Настя Рингис. Мы втроем решили: надо собирать людей. Потому что наши руководители, ну, крымскотатарские, Чубаров и Джемилев, не могли ни до Авакова дозвониться, ни до Порошенко. А там вот это вот столкновение: люди друг напротив друга стоят несколько часов, и может быть, что… Ну, опасно это, да. Тогда о крымскотатарском как бы факторе можно было бы забыть совершенно. Вот.

И мы написали тогда письмо, такое воззвание, что мы просим людей собраться на Банковой. Потому что это решает только Президент. Перед Администрацией Президента. И мы это написали где-то часа в два, в три, и на семь часов людей позвали.

И вот в семь там я пришел, Настя, Айдер, там еще, ну, человек 30, потом человек 50, но все равно мало. Там уже стоят рядами спецназовцы. Уже не «Беркут», но подход всё тот же. И стоим: что делать? И опять подъезжает Автомайдан. Как-то он мне часто помогал. На джипе ребята подъезжают. Я их не знал вообще. Здоровенный джип. И спрашивают: «Кто тут, типа, организатор?» Я говорю: «Ну, я один из них». Он говорит: «Поехали на Майдан. Там какой-то митинг большой. Ну, тысячу, может быть, человек. Поехали, ну, позовем сюда». Я так с опасением смотрел. Потому что я тоже предполагал, думаю, сейчас увезут куда-то, как это бывало, знаете. Но я сел в машину все равно. Объехали мы Правительственный квартал, приехали на Майдан – действительно люди стоят. Меня туда затащили на этот джип за руки, за ноги. Я не помню, какой-то у них тоже очень серьезный вопрос был там у майдановцев одновременно: на Банковой – наш, а там – толпа людей была, 700 человек, может, тысячу. И я говорю: «Ребята, с уважением к вашим требованиям, но тут ситуация такая, что можно будет про Крым забыть, если сейчас наших там штурмонут. И кровь может пролиться, и электроэнергию могут дать». И вся эта толпа…

І.: На Банкову.

Е.К.: На Банковую, да. И проходит очень короткое время (там, может, полчаса, час). Видимо, доложили там в Администрацию. Вышел зам главы Администрации. Мы с ним жестко там, я на него наорал просто. Журналистов много приехало. И проходит буквально какое-то небольшое время – пол часика, часик, – и приезжает Чубаров, Джемилев, по-моему (Джемилев точно приехал, да), и говорят: «Всё. Расходимся. Отозвали». В общем, Порошенко или Аваков, кто-то из них Порошенко, по-моему, набрал и дал команду отозвать с Херсона, вот с Чонгара, оттуда блокаду. В общем, такой опыт был, когда нервы были на пределе. Вот.

А потом такой же, похожий случай, когда Порошенко пришлось заниматься в таком, знаете, нестандартном режиме. С 14-го года была назначена Представитель Президента по Крыму такая Попович, которая три года ничего не делала. Просто сидели в Херсоне. Громадный бюджет там пять миллионов. Сотрудников в штате несколько десятков. И люди ничего не делают, даже не принимают, ну, людей, которые приезжают из Крыма, какие-то вопросы. Но вот что нас заставило что-то делать – это вот женщина, фамилия ее Шаймарданова. Я сейчас имя ее не вспомню (Лариса, кажется). У нее сына украли. У нее сына в Крыму украли. Она постоянно приходила. Ну, как-то с чиновниками, ей с ними надо было встречаться, а они ей даже двери не открывали. И вот она очередной раз так не попала на прием, и она тогда пожаловалась в «АТР», в Меджлис. И у всех уже нервы сдали. А эту Попович, Представителя Президента, никто снять не мог. Представляете? Она первого ранга чиновник, сидела себе там спокойно, зарплата. Она мелкая чиновница из Ялты. Вообще мелкая. И на такой большой политической должности.

Ну, и тут все наши инициативные ребята, опять же, включая Ленура Ислямова, Айдера, там, журналистов, кстати, Лиза Богуцкая известная, с «Айдара» ребята человек 20 с камерами собрались и говорят: «Давайте что-то делать». – «Давайте поедем туда и поставим палатку, пока ее Порох не снимет». И поехали.

І.: В Харків?

Е.К.: В Херсон. Это в Херсоне. Мы поехали. А я в Херсоне только на ж/д-вокзале проездом бывал. Приехали. Это улица Ушакова, 42/43 (уже не помню, точно не скажу). Приехали к Представительству, военную палатку поставили, дизель-генератор. Они выскочили: «Что такое?» Мы сразу там лозунги: «Попович уволить как не соответствующую». И начали бессрочную акцию. Мы в Херсонскую администрацию подали заявление. Это (сколько?) три года назад, по-моему, или четыре уже. Ну, и, в общем, жара, лето, стоим день, два, пять, десять. Ну, часть уехала людей. Ну, мы ротацию делали. Но я до конца стоял. Ну, в конце осталось там буквально я да… Ну, на 35-й день нервы в Администрации Президента сдали. Потому что я каждый день стримил оттуда.

Ну, и опять Порошенко встретился с нашими, и Попович убрали.

І.: Ну, бачите, Майдан животворящий що робить?

Е.К.: Да. Это я понял, что только жесткими действиями можно заставить руководство что-то делать. Вот так. К сожалению, это было тогда, и это сейчас продолжается. Никаких таких серьезных движений в сторону решения крымскотатарского народа нет. Это очень… (зітхає) это очень для меня такой нехороший знак. Потому что оккупация Крыма, ну, вообще, оккупация части Украины началась с Крыма. И началась она из-за нерешенности крымскотатарской проблемы. Не из-за того что там русских много или украинцев мало, а именно из-за нерешенности крымскотатарской проблемы. Потому что если бы Украина действовала так, как демократическое правильное правовое государство, то в 91-м году уже была бы создана не просто автономия (она оказалась де-факто российской), а была бы создана крымскотатарская автономия в составе Украины, мы бы имели там силовые рычаги, и мы бы не впустили туда русских военных. И мы бы не дали Харьковские соглашения продлить. Вот. С украинцами мы бы всегда договорились, и сейчас можем договариваться. Но, к сожалению, украинская политика, политикум и элиты, не понимают, что решение вопроса суверенитета и границ лежит в решении крымскотатарского вопроса. Они не понимают. Они думают, что можно дипломатическим. Нет, не так. С русскими никогда не договоришься.

І.: Ну, бачите, просто тоді був такий, а особливо за Януковича, ну, вплив російський.

Е.К.: К сожалению, это не только Янукович. Даже Ющенко, к сожалению, не понимал эту ситуацию. И Кравчук не понимал. И Кучма не понимал. Ни один из Президентов Украины. И Зеленский тоже не понимает. Я из его команды тоже говорил с очень высокопоставленными ребятами о том, что если вы хотите на самом деле независимости Украины, восстановить границы и вернуть Крым, Донбасс, нужно начинать с самой большой проблемы: это проблема возвращения Крыма через создание крымскотатарской автономии. Это позволит, ну, иметь рычаг на Путина, который будет нервничать, что на его территории что-то решают. Крымскотатарский народ получит сигнал о том, что здесь будет автономия. В конце концов, восторжествует справедливость не в России, а в Украине, которая говорит, что мы такой же титульный народ, как и украинцы, только на своей маленькой территории. Вот.

И тогда можно было бы привлекать международные организации, которые, ну, очень чувствительно относятся к правам коренных народов, к коллективным правам. Потому что мы как народ имеем коллективные права на самоопределение. Мы, наверное, один из уникальных народов, который, знаете, имеет свои представительские структуры выборные. Редко какие народы, которые ведут какой-то кочевой, племенной образ жизни, что-то имеют. У нас эти органы есть. У нас история нашей государственности – это свыше 350 лет. Когда-то мы были столицей этого большого государства, куда Москва платила налоги. Поэтому у нас история с ними взаимоотношений давняя. И нас нельзя подозревать в желании с кем-то объединиться: с турками, с румынами, с грузинами или еще с кем-то. Мы хотим жить только в Украине, с украинцами, но иметь свою автономию и защиту, для того чтобы преодолеть те последствия, которые нам депортация нанесла. И не только эта депортация, а еще и предыдущие. Это же депортация не первая. Первая депортация – это еще с Екатериной. У нас языка почти никто не знает. У нас культура уходит. Для 300-400-тысячного народа это очень важно. Но мы могли бы служить тем, знаете, кончиком иглы в яйце, в утке, который бы сломал Кощея, то есть, Путина. Пока этого не будет, Украина границы не восстановит. Никаким методом, к сожалению.

І.: А ви зараз в контакті там із Кримом? Я маю на увазі спілкуєтеся?

Е.К.: Конечно. Конечно. Ну, во-первых, там родня еще есть. Там брат, там двоюродные братья, сестры, тети, дяди, друзья. Я каждый день, наверное, такого дня нет, чтобы я с Крымом не разговаривал. Вот семь лет прошло – каждый день. То есть что в Крыму творится – я знаю. Потому что я читаю их сайты, читаю наши, разговариваю с людьми. Они там меньше знают. Почему? Потому что там все-таки информацию ограничивают.

І.: Ну, так, так.

Е.К.: Они со мной по отдельности с Ялты могут говорить, с Евпатории, с Судака, с Симферополя, с Алушты, с поселков, сел.

То есть я информацию лучше вижу со стороны, чем они. Потому что они закрыты немножко. Ну, а это понятно почему – потому что люди боятся. Там можно в ФСБ, в суде оказаться очень быстро. Потому что там режим такого знаете, сталинско-путинского КГБ, я не знаю, ГУЛАГа, когда люди стараются поменьше говорить. Поэтому никакие опросы, референдумы там нельзя ни сейчас проводить, ни еще десять лет после деоккупации. А так, ситуацию я знаю. Мне, допустим, кто меня знает, доверяет, мне звонят, и мы общаемся. Там, ну, ситуация, на самом деле, швах. Россия пытается людей или обмануть, или подкупить, или напугать и вкладывает в это громадные ресурсы: и информационные, и денежные тоже. И, кстати говоря, и в культуру тоже очень много. Понимаете? То есть они хотят любым методом – не мытьем, так катаньем – получить лояльных людей там. Ну, лояльных они у крымскотатарского народа точно не получат. И у большей части крымчан – тоже нет. Я оцениваю, что все-таки проукраинского населения там больше 50%. Процентов 60 точно есть. Люди все-таки имеют мозги, имеют глаза. Да, они поддаются со временем идеологической обработке. Но это натыкается на реальность. Ну, то есть они же видят, что творится.

І.: Ну, так. І багато хто має зв’язок із Україною.

Е.К.: Конечно. Люди ездят, люди видят, что украинские паспорта нормально котируются за границу ездить. Здесь, извините, никого не распинают, люди говорят на всех языках. Вот я вам интервью даю на российском. И ничего тут, всё нормально.

І.: І діти можуть вчитися. Це теж.

Е.К.: Да. И дипломы признаются. И всё. Да, здесь сложная ситуация экономическая, политическая. Но это свобода все равно. Свободу ни на что не променяешь.

І.: Ну, бачите, аде ж, як ви кажете, треба виборювати, виборювати. І треба намагатися впливати на тих людей навіть таким приватним контактом. На тих людей, які в Криму залишаються. Тому що, ну, справді, в замкнутому просторі із промиванням, ну, як би через всю цю їхню політагітацію чи, я не знаю…

Е.К.: Ну, детей в школе если заставляют гимн петь, одевать военизированную форму милитаристскую, рассказывают истории искаженные, что украинцы – это бандеровцы, татары тут вечно всех резали. Да? Ну, конечно, ребенок, он же воспринимает школу и детсад как официальные институты. Да? Понимаете? Это взрослого можно превратить в свинью, если ему 20 раз сказать, то он захрюкает. А ребенка – вообще за два-три раза. И, к сожалению, эти дети уже растут 7 лет в этой атмосфере.

І.: Да. Це вже сім років.

Е.К.: Да, семь лет. Это если бы мои младшие пошли, они уже бы были там, скажем так, под воздействием жестким. Это было одно из самых главных моих опасений. Ну, кроме опасения за жизнь, там или что-то. Ну, я, вообще, при «совке» рос. Я этот «совок» помню сам. Я был и комсомолец, и пионер, и октябренок, и комсорг школы даже, сам в Комсомол принимал. Я знаю, что это такое. Так что страшная система.

І.: Да, да. Ця система, вона як засосає, то потім з неї ти ніби й виходиш, але ж воно десь в тобі живе, оце, що закладається роками. І в дитину, особливо в такому юному віці, це закладається.

Е.К.: Да. Здесь у меня дети растут свободно. Криво, косо, но свободно. Вот. Я возил их в Польшу. Я возил их в Испанию. Вот за эти пару лет, когда получалось. В Азербайджан уже вывозил. То есть у нас здесь есть возможность. Если мы хотим и если есть стремление, мы можем что угодно делать в свободной стране. Сложно, да. Четверо детей, экономически сложно и так далее, материально очень непросто. Но зато мы можем к чему-то стремиться и чего-то достичь.

І.: Ну, дай Боже, щоб все було добре, звичайно. Ні, ну, всі, як ви кажете, всі думали, що це швидко буде. І ніхто не розраховував на те, що довго. Але треба розібратися в тому, що сталося. Так? І тепер що відбувається. Зрозуміло, що це залежить від Путіна, ми розуміємо. Але ж навіть якщо Путін от помер в одну секунду, якщо воно так довго зараз там «втюхується» ця ідеологія російська, люди переселяються туди якісь чужі і так далі, то ж із цим треба буде теж щось робити.

Навіть якби зараз оце все розвалилося.

Е.К.: Ну, я не думаю, что они быстро развалятся, к сожалению. Это долгий процесс распада империи. И он длится уже не 10 лет и не 20, и даже не 50 лет. Это сотня лет. Первые революции 1905-го, 17-х годов, когда отвалилась Финляндия (она же часть империи была), Польша. Империя начала разваливаться. Не важно, какая она была: российская или потом она называлась РСФСР, потом СССР. Это империя, которая поглотила все близлежащие народы вместе с их странами. Где-то со странами, где-то просто как территории, где-то как коренных народов территории. Да? И эта система потом развалилась частично, в 91-м, 89-м годах, когда Литва, Латвия, Эстония ушли. Мы просто находимся в конце процесса. Но сколько он продлится – мы не знаем. То, что она развалится, это я абсолютно в этом уверен. И никакая вот эта сегодняшняя путинская идеология их не удержит. Советский Союз был с более мощной идеологией. Он был более мощным государством. И то, ему не хватило удержать себя в своих границах. Поэтому развал России неизбежен абсолютно. Будем ли мы свидетелями? Я надеюсь. Потому что тогда мы вернем территорию Украины, Крым. Вот. Многие кавказские, азиатские, сибирские народы: Татарстан, Башкортостан и всякие другие (мордва, удмурты) получат, наконец, свое национальное государство и самосознание. Это будет. Это будет. Вопрос Украины в том, чтобы, ну, наверное, Украине придется каким-то образом либо возглавить этот процесс, либо быть к голове ближе, скажем так. Почему? Потому что мы понимаем ментальность бывших советских народов, мы понимаем язык, мы знаем, как это всё. Это не европейцы будут делать и не Америка. Американцы и Запад может только помогать. Но я считаю, что Украина должна быть центром свободы этих народов коренных сегодняшней России, как когда-то и с Союзом. Ну, скажем, мы же не могли свободно слушать, а я слушал радио США: «Голос Америки», «Би-Би-Си» на русском языке, когда там на татарском языке редакции были (крымскотатарском), на узбекском и так далее.

Украина должна понять, что спастись здесь можно только вместе. И такого врага постоянного иметь, как Россия, очень невыгодно. Да. Весь вопрос – чтобы развалить Россию, ну, по тем расколам, которые в ней есть. Это принимать здесь те народы свободные, которые хотят уходить. Делать такую возможность, что если человек хочет воевать на фронте, на российском, пускай воюет. Давать гражданство, условия. Проверять, конечно, всех жестко. Потому что у нас война. Вот. Но они должны иметь возможность получать в каком-то порядке гражданство, вести агитацию среди своих людей там, на оккупированных (называю это оккупированных), на оккупированном Кавказе, в оккупированном Татарстане. Потому что люди там находятся под таким прессом – они сами этого сделать не смогут. Внешнее и внутреннее воздействие – только тогда. И другого варианта нет. Ждать, когда Россия само развалится, может оказаться очень длительным процессом, когда вот это раковая опухоль разрастется и сюда. И мы это видим: все эти ОПЗЖ, Медведчук. Те, которые реально должны отбывать сроки 10-20-30-летние, знаете, они, на самом деле, разлагают общество. И не только наше, но и все остальные. Они же и в Европу лезут. Поэтому, я считаю, Украина это будет делать, должна делать, когда этим займутся серьезные политики. Не сегодняшние чиновники, а настоящие государственные деятели. И, я надеюсь, такие появятся.

І.: Ну, так. Будемо сподіватися на це, звичайно. Просто в України виходу немає. Якщо ми хочемо вижити, тоді треба теж це робити. Тому що непросто це все діло. Маючи кругом оточення: Білорусь тут, Росія з усіх боків, треба ставати сильнішим. Просто виходу немає. Або Росія, або Україна.

Е.К.: Да. Тут или они, или мы. И я считаю, что мы: (а) правы; (б) мы исторически являемся Русью, Киевской Русью, у которой украдены территория, язык и всё практически украдено.

І.: І справедливість, вона все рівно на нашому боці.

Е.К.: Да. У крымских татар тоже украдено практически всё.

И наша территория. Ведь украинцы с крымскими татарами когда объединялись, в общем-то, спуску москалям не давали. То есть битвы при Конотопе, Желтые воды и так далее. Да? Крымское ханство управляло этими всеми территориями, которые оказались, ну, извините за сравнение, но ДНР-ЛНР 300 лет назад.

І.: Да.

Е.К.: 300 лет назад просто вот это чума расползлась. Если мы сейчас эти ДНР-ЛНР в ближайших 50 лет, 40 ничего с ними не сделаем, они завтра возникнут со своей историей, государственностью, ментальностью и так далее. Вот к чему это приводит.

І.: Да, на жаль, є таке. Ще скажіть, що ви згадуєте про Крим і по чому сумуєте найбільше?

Е.К.: Ну, по людям больше, конечно. Ну, и природа, естественно. Но я там жил – и мне больше люди: поехать к родственникам, в какое-нибудь село, по лесу походить, там где-то в горы подняться, воды попить с родника (там где-то вот, ну, под Ялтой, там родники есть). Поехать в село, где моей бабушки село Бешуй было. Там такие красивые места. Но, прежде всего, люди все-таки. Люди. Я вот брата семь лет, может, шесть с чем-то лет не видел. Тещу не видел давно. Своих, ну, по отцовской, по маминой линии родственников. Прежде всего, люди. На могилы сходить: бабушкину, отца. Отец там в Митяево похоронен, бабушка – в Переваловке (это в Судакском районе). Вот. Люди. Люди, да. Потому что люди ждут. На самом деле, вот я звоню всегда – у них всегда внутри такой вопрос: когда, когда Украина что-то делает уже? Вот у них вопрос такой. Потому что они привыкают, конечно. Жизнь в оккупации. Ты привыкаешь. И они уже там где-то… Но они никогда не примут этого. Это как мы в депортации жили. Я же тоже не понимал. Я же родился в депортации и не понимал. Это возможно понять, только выйдя из тюрьмы, что такое свобода. Мне 17 лет. Ну, Крым. Но я не понимал, пока сам не попал в такую историю. Вот я поумнел, условно, в 40 с лишним лет. А что говорить про детей?

І.: Ну, да.

Е.К.: Или взрослые, там, живут они в оккупированном Крыму, и им, хочешь/не хочешь, приходится паспорта получать, метрики о рождении, справки, учиться где-то. Они не все могут выехать. И многие, на самом деле, имеют такую позицию: мы отсюда только вперед ногами выедем, нас не выдавят. Поэтому оставаться там нужно. Но есть люди, которые выехали. Ну, такие, может быть, как я, ну, кто вообще не может просто эмоционально. Ну, то есть люди с ума же сойдут. Не все [нрзб]. Кто-то готов отсюда воевать. Потому что очень много ребят наших в ВСУ воюют, крымских татар, в Вооруженных силах. Морпехов я знаю наших в 503-й бригаде, допустим, есть. В «Правом секторе» есть. То есть наши ребята везде воюют: и в добробатах, и в ВСУ. Это люди лучшие. Они не могут в Крыму находиться. И они обрезали себе дорогу фактически. К ним там к родственникам ФСБ-шники приходит. То есть я считаю, что основная масса народа должна оставаться. Но тот, кто чувствует, что есть большая опасность реальная, тот, наверное, должен выезжать и бороться отсюда. С двух сторон. Мы связи не можем прекращать между материком и Крымом. А так, я помню, конечно, Крым, хочется домой. Ну, я думаю, что и вернусь. Там есть еще что построить.

І.: Тобто ваше майно хоч там...?

Е.К.: Ну, она в надежных руках. Я подстраховался. Все-таки я юрист.

І.: Дай Боже. Тому що зараз вони там умудряються...

Е.К.: Они отбирают землю. Да. Они приняли решение, что... Ну, Крым же – это приграничная зона практически вся. И те неграждане вот этого псевдогосударства российского, неграждане, значит, они лишаются прав иметь в приграничной зоне землю. А у многих там украинцев – житомирцев, киевлян, сумчан и так далее, запорожцев – там же дачи, дома и так далее, там земля.

І.: Таким чином, вони...

Е.К.: Они выдавливают. Выдавливают украинцев, выдавливают крымских татар. Вообще, местное население их не интересует.

Их интересует военная база большая, которая по численности сегодня в два раза больше в среднем на душу населения, чем по России, там военных. Они переселяют своих из мест, там, с Дальнего Востока, Сибири, их дешевыми кредитами снабжают, и люди покупают дома. Не понимая, что они нарушители границы, что они являются преступниками по украинскому законодательству, и им придется эти дома бросить, никто возмещать ничего не будет, и уехать обратно, только уже без ничего.

І.: Ну, ви ж бачите...

Е.К.: Ну, мы постараемся их оттуда попросить культурно, знаете, в рамках мирного, ненасильственного воздействия. Крымские татары никогда не воевали, никогда... Ну, вот последний исторический период мы, наверное, единственный опыт в мире, когда депортированный народ вернулся без эксцессов, без крови. Это не только плюс нашему народу, но и плюс украинцам, которые толерантно это всё восприняли. Это вот такой редкий фактор. Обычно это с трагедиями, с кровью, со стрельбой, резней и так далее. И Украина – уникальная страна в этом плане, что на ее территории, я не знаю, в Европе, наверное, нет таких вариантов, когда на одной территории православные и мусульмане. На одной территории как народность, во-первых. Во-вторых, жили столетиями. Да? И между собой, ну, сохранили бесконфликтность по сегодняшний день. Да, были войны. Но сегодня бесконфликтное общество достаточно. И такого в Европе нет. То есть в Европе мусульмане приходили и уходили. А здесь мусульмане возникли. То есть мы как народ, этногенез нашего народа, он весь в Крыму. То есть мы не пришлый народ, мы коренной народ. Так же, как украинцы не пришлый. Да, и украинцы, и татары состоят из разных народов, которые здесь жили: скифы, половцы, кипчаки – Бог его знает кто. Монголы и так далее. Но в конце же остались именно коренные народы. Таких народов два. Я не буду брать совсем малочисленные – караимов, крымчаков, которых почти не осталось. Но титульных народов – два. И я за ту, идею, чтобы Украина была унитарной державой, но с двумя народами. И тогда мы можем показать пример не только бывшему Советскому Союзу, но и Западу, и Европе, что у нас такая демократия и право, которого у вас еще, может быть, даже нету. А исторически здесь всё к этому, ну, предназначено. Потому что и старейшие университеты здесь были: и в Украине, и в Крыму 600-летние университеты были. И, в общем, крымские ханы были достаточно просвещенные. Так же, как и украинцы. Так же, как, там, Конституция Пилипа Орлика. Если вспомнить эти все вещи, у нас есть древние традиции совместные, совместной жизни. Их надо просто поднять, вернуть свои территории и спокойно процветать, как Швейцария, там, не знаю.

І.: Благодатна земля. Розумієте? Благодатна земля. Але вона, бачите, всім поперек горла. Мається на увазі, що ні українці не загарбницький народ і немає такої традиції в українців, весь час вони, навпаки, потерпали від різних впливів зовнішніх. Так само й татари стільки витримали за 300 років вже стільки депортацій, стільки переселень і стільки гонінь різних. І, нарешті, кожен уже на своїй землі здобув якусь частину, там, незалежності. Україна зрозуміла, що не так легко відійти від того впливу імперії, яка це все відбиває за собою. І тепер ми це бачимо. Ми бачимо і по людях, ми бачимо, що нам залишилося після радянського розпаду, Радянського Союзу і так далі. Але то, що ви правду кажете, що є велика-велика традиція, її треба відновлювати.

Е.К.: И последнее, ну, вот то, что с Майданом связано. Видите, тоже первые волонтеры где? Первые волонтеры – в Крыму, когда русские начали захватывать воинские части украинские, кто туда еду возил первый? Крымские татары. Никто другой. Крымские татары. Фильм «Черкассы» вот про этот корабль. Да? На Донузлаве стоял. Кто туда еду привозил? Ребята наши. Я даже по именам их знаю. Вот. Первые волонтеры, которые подвергали себя опасности. Не просто так, А там же кто-то из них пропал. Много людей украли. Многих людей пытали. Кто-то убежать успел. То есть первый погибший, вообще, во всей этой теме – это Решат Аметов. Его прямо с площади Ленина увезли. Запытали до смерти, выстрелили ему в глаз, убили. Первый человек такой наш, крымский татарин.

І.: Герой.

Е.К.: Да. Вышел открыто против русских. Поэтому пока мы вместе, Украину не победишь. Да, можно зайти и часть отхватить. Но и украинцы тоже должны, как народ большой, как хозяин основной 40-милионной страны, должны все-таки тоже за крымских татар какой-то свой голос поднимать. Потому что мы сильно маленькие, мы очень малочислены. Нас меньше, чем 1% населения Украины. Мы не можем за себя так постоять. Да, мы можем сказать. Но проголосовать в Раде у нас никогда не хватит голосов. Проголосовать даже в Крыму нам не хватит голосов. Вот. Поэтому украинцы должны на себя взять обязательство, обязанность и сделать это. Это покажет, кем они на самом деле есть. Украинцы – великий народ. И я думаю, что они это сделают, в конце концов. Наша задача – помочь, подставить плечо, насколько возможно.

І.: Ну, але теж солідаризуватися у різних процесах, які відбуваються і в самій Україні. Бачите, ситуація непроста: і внутрішня ситуація, і політична. І я тут уже говорила, теж з кримськими татарами вела багато розмов про те, що, ну, схожі народи. Розумієте? Де найсмачніші якісь в Криму речі: там, чебуреки чи ще щось…

Е.К.: У нас орнаменты близкие. Вот я же к культуре близок. В культуре очень много близкого. Орнаментальные вещи. У нас одна территория. Да? Вы названия топографические возьмите – татарских названий, ну, блин, до Умани вплотную, даже в Киевской области есть. Потому что это общая история, ее нельзя разрывать.

І.: В українській багато слів татарських.

Е.К.: И самое главное слово – Майдан. Майдан – это с тюркского, да.

І.: Козак – теж. Ну, багато чого.

Е.К.: Очень много. У нас пересечений в языке и везде много. И это всегда, российской и имперской историографией всегда скрывалось и вносился раскол, для того чтобы люди друг другу не доверяли. Потому что когда люди друг другу доверяют и объединяются, тогда империи разваливаются. Вот. А нам надо искать что нас объединяет. То, что нас разъединяло, мы и так знаем. Войны и так далее. Но между этими войнами и какими-то сражениями были десятки, сотни лет совместной жизни, когда торговали. Тот же Чумацкий шлях за солью – это ж не просто так. Это значит торговля. Это значит обмен культурой был, обмен товарами, обмен людьми. Даже люди же меняли религию: кто-то христианином становился, кто-то – мусульманином. Это на одной территории без военных всяких действий. Это обмен просто вот такой столетиями. Столетиями. К сожалению, с момента захвата первого Крыма (1783 год) Москва начала целенаправленно вбивать клинья вот в эту всю систему. Переселила, во-первых, христиан оттуда: греков и ромов. Для чего? Потому что эти христиане были не Московского патриархата, а подчинялись Константинополю, Стамбулу.

І.: Ну, да.

Е.К.: Да. А потом еще выселила, еще. И, в конце концов, там остались одни крымские татары. И потом выселила нас уже окончательно. А когда были крымские татары, это было практически, там, 99,9% коренное население. А сейчас нас там, в лучшем случае, 12%. И нам это нужно преодолевать. И без мощной поддержки государственной мы это не сможем сделать. То есть это должна быть государственная поддержка. Не просто область, в которую дают деньги, а это должна быть своя автономия, которая за свои ресурсы должна это делать.

І.: Ну, так. Сподіваємося на те, що так і буде. І треба і на міжнародному рівні теж. Мається на увазі зараз така ситуація, що треба і кримським татарам, і українцям працювати.

Е.К.: Ну, победим русских – тогда всё нормально. Но договариваться, я считаю, что мы должны сегодня. Не завтра, не послезавтра, не тогда, когда украинцы победят вместе с татарами, а тогда, когда мы находимся в тяжелой ситуации. То есть план должен быть нарисован сегодня.

І.: Ну, вже ж якісь плани малюються? Я не в курсі.

Е.К.: Пишут. Но, к сожалению, ни при Порошенко, ни при Зеленском не принят даже к рассмотрению законопроект. Я участвовал, кстати говоря, в его создании, в обсуждении. Это была конституционная комиссия создана, ее возглавлял Гройсман. Ну, конечно, он не занимался конституционной комиссией. Ну, там ученые, профессора. Я несколько раз присутствовал на группах рабочих. Там был написан законопроект, изменения в 10-й раздел Конституции. А 10-й раздел Конституции Украины называется «Крымская Автономная Республика».

Вот. Мы предложили, чтобы он назывался или «Крымскотатарская автономия», или «Крымскотатарская автономная республика» и чтобы там было указано, что носителем, скажем так, суверенитета на территории Крыма должен быть крымскотатарский народ. И республика только в составе унитарной Украины. Ну, были там и другие позиции определенные.

Это для того чтобы мы могли, ну, скажем так, управлять своей жизнью и нести ответственность за тех людей, украинцев и русских, которые там живут. Вот. Но, прежде всего, восстановили свою национальную автономию, которая, кстати, существовала до 45-го года. В 44-м выселили, а только на следующий год она была ликвидирована. И языка там два было. Языка было два. На тот момент это был крымскотатарский язык, ну, и российский. Сейчас, я считаю, должно быть два или три: крымскотатарский, украинский и, может быть, английский. Ну, потому что все-таки мир глобализируется, и без английского сложно. Без украинского нельзя. И без крымскотатарского тоже нельзя.

Поэтому законопроекты внесены, но они так и лежат. Так и лежат. А это, знаете, это, если бы это можно было сравнить с оружием, это капсуль в том снаряде, который разрушит Кремль. Снаряд у Украины есть, пушки есть, а капсуля нет. Вот такая маленькая деталь. Но она очень важная. Мы оказались вот на самом таком важном месте. Взрывателя нет. Мы много говорим, и наши [нрзб] говорят часто. Но, может быть, нам не хватает силы, мы слишком маленькие. И поэтому я считаю, что украинцы тоже должны начать это говорить. Когда они поймут, что спасение Украины, в том числе, и через этот вопрос, в первую очередь, тогда мы будем иметь свободную Украину в своих границах.

І.: Будемо спільно працювати над цим усім. Дякую вам за розмову, за розповідь цікаву.

Е.К.: Дякую.

Кудусов Ерфан

Псевдо

Роки життя

1968


Місце народження

м. Алмалик


Місце проживання

м. Київ


Вид діяльності

підприємець


Категорія участі

Інформація відсутня


Тема

російсько-українська війна, окупація Криму

Дата запису

05.04.2021


Форма запису

відео


Мова оповіді

російська


Інтерв’юер

Ковтунович Тетяна


Місце запису

м. Київ, Український інститут національної пам'яті


Дозвіл оповідача

повна згода


Фонд №

1


Опис №

12


Одиниця обліку №

5


Фото

Інші відео й аудіо

Документи

Транскрипт


Інтерв'ю з Кудусовим Ерфаном, текстова транскрипція

Статистика

.



5

Фондів

157

Інтерв'ю

495

Файлів

Усні свідчення Кудусова Ерфана про події окупації Криму, записані 05 квітня 2021 року