Архів Фонд 1. Український інститут національної пам'яті Опис 12. Усні свідчення про події окупації Криму, записані у 2021 році

Інтерв'ю

Усні свідчення Чийгоза Ахтема про події окупації Криму, записані 22 березня 2021 року

Інтерв’юер (І.): Сьогодні 22 березня 2021 року. Запис відбувається в приміщенні Українського інституту національної пам’яті. Інтерв’юер – Тетяна Ковтунович. Представтесь, будь ласка, і розкажіть про себе.

Ахтем Чийгоз (А.Ч.): Ахтем Чийгоз, крымский татарин, замглавы Меджлиса крымскотатарского народа, на данный момент – депутат Верховной Рады Украины. Родился я в местах депортации в 64-м году в декабре, 14 декабря, далеком таком городке, который называется Булунгур Самаркандской области Узбекской ССР. В 79-м году мои родители, и четверо детей нас было в семье, решили переехать, вернуться в Крым.

І.: В якому році?

А.Ч.: В 79-м.

І.: Ага.

А.Ч.: В общем-то, до этого были попытки. Много семей крымских татар пытались каким-то образом попасть в Крым после снятия запрета вообще посещать, покидать места, я их называю, колоний, в которых жили наши крымские татары. До 69-го года это было невозможно. А вот после 69-го года каждая семья, много семей пытались каким-то образом хотя бы закрепиться, поехать в Крым и закрепиться. Не получалось. Это единицы, кому удалось. И то, это преследовалось советской властью: это и тюрьмы, это и психушки, это и, в общем-то, насильственная депортация снова с Крыма на старое место жительства. И вот мы тоже попытались. Мне было чуть больше 13 лет, моему брату было 15, моим младшим сестренкам – еще меньше, а младшая только, в общем-то, родилась, годика ей не было.

Ну, моему отцу не дали возможности и, в общем-то, вообще определили 24 часа, чтобы он покинул территорию Крыма. Мы закрепились, как и многие те, которые прошли этот путь, уже не возвращаясь в Среднюю Азию, в Узбекистан, в частности, закрепились на Кубани. На Кубани я, как и мой брат, и сестра, закончили школу, отслужил два года в армии. И вот, в принципе, после армии сразу влился в активную фазу национального движения и борьбы за возвращение в Крым.

Первая такая попытка у нас была – это пеший марш. После событий в Москве, на Красной площади, мы попытались пешком прорваться в Крым. Потому что Крым закрыли на карантин (87-й год). Ну, несколько сотен крымских татар разными путями, на лодках, замаскировавшись, на паромах каким-то образом мы смогли этот Керченский пролив преодолеть и закрепиться. Вот, в принципе, с тех пор я уже не помню какой-то своей личной жизни. Вся она была посвящена борьбе за то, чтобы оказаться на своей Родине.

В 89-м году мы в числе первых крымских татар уже вынуждены были захватывать (как это называлось?), захватывать земли, для того чтобы строить свои дома. Потому что советская власть, вся система КГБ те дома, которые мы пытались купить, свои дома, у многих которые сохранились после депортации, переселенческие дома,

которые были построены после нашей депортации на нашей Родине для сотен тысяч завезенных с территории России россиян. Но нам не давали покупать. Если мы даже сделку делали с хозяином, хозяина заставляли расторгнуть договор, возвращать деньги. И поэтому первый свой дом я начал строить своими руками на захваченной части земли, на которой, естественно, не было никаких коммуникаций: ни воды, ни света, ничего. Мы воду возили за несколько километров, чтобы делать бетон, чтобы пить, чтобы кушать что-то готовить.

І.: А в якому районі Криму це було?

А.Ч.: Это Бахчисарайский район. Южный берег, в общем-то, вообще закрытый был, охранялся особыми заслонами милиции. В общем-то, никаких возможностей туда проникнуть практически не было. Ну, вот так вот, попав на свою Родину, я говорю так: «Я хорошо помню каждый день, каждый час моей второй 25-летней жизни в Крыму и очень редко вспоминаю первые 25 лет, которые я жил вне Родины». Потому что как бы тяжело ни было мне, как бы ни приходилось каждый день сталкиваться с массой сложностей, трудностей, мы платили за то, чтобы быть на своей земле еще и жизнью. Некоторые прилетали, сходили с трапа самолета, целовали землю и умирали, и мы их несли на кладбища хоронить. На кладбища, которых тоже не было, которые мы тоже вынуждены были захватывать кусочки территории и хоронить своих соотечественников. Но как бы сложно ни было, я ощутил свою жизнь полноценной и такой вот насыщенной, счастливой во вторые 25 лет, как я всегда говорю.

В общем-то, до 14-го года эта борьба была за Украину, борьба за Крым, она была неразрывна. Потому что первые майданы делали крымские татары. И это были тысячи майданов. И первое мое знакомство с Киевом было – это акция «Киев-92», когда мы приехали сюда тысячами к Верховной Раде Украины требовать реализации наших национальных прав. И первый раз я был в метро в Киеве, где мы, в общем-то, прятались от холода. Это вот как раз мартовские дни, апрельские, начало апреля. Хрещатик, Майдан Незалежности, в общем-то, Верховная Рада, Мариинский парк, где нас жестоко избили «беркутовцы», которых согнали, привезли специально с Крыма. И вся история новой Украины, в которой украинцы боролись, как и мы, за свою национальную идентичность, проходила не просто на наших глазах, а с нашим прямым участием. И наша борьба, она меняла не только Крым – она меняла Украину. Потому что мы были всегда рядом со всеми патриотами Украины, украинцами, которые себя идентифицировали как украинцы.

Как и мы на своей Родине, в Крыму, заново начинали по крупицам восстанавливать свою историю, так и украинцы восстанавливали свою историю. И мы всё больше и больше проникались друг к другу не просто уважением, а доверием. Потому что очень много было у нас общего в истории и в настоящем. И, как время показало, и будущее у нас настолько общее и неотъемлемое, что друг без друга мы не сможем построить независимую целостную Украину.

І.: А як ви організовували оці протестні рухи, які почалися вже в 90-ті роки?

А.Ч.: В общем-то, история национального движения крымскотатарского народа, она хорошо прописана во всех архивах КГБ, во всех научных работах: как противодействовать национальному вопросу на территории Советского Союза, а сегодня – современной России. Самый главный враг Российской империи – это национальный вопрос. Больше всего боится Россия современная – это национального вопроса. Поэтому наша история национальной борьбы, вот как сегодняшнее время показало, является самым опасным видом противодействия России, и она поэтому на сегодня продолжает, активно пытается уничтожать наш народ, уже в оккупированном Крыму.

Национальное движение состояло из таких активистов, которые собирались в инициативные группы и вели такую монотонную, достаточно спланированную работу по активизации населения. Основная цель была – это вернуться на Родину. Потому что вся вот эта советская машина тоталитарного режима была направлена, чтобы нас раздавить, рассеять, ассимилировать. И вот именно эти инициативные группы, они всегда поддерживали вот тот внутренний дух крымских татар, который, несмотря на десятки лет жизни на чужой территории в тяжелых условиях, сохранились: сохранили свои идентификацию, сохранили свои традиции, сохранили свою культуру. И, самое главное, сохранили в себе понимание своей Родины, своей территории, своего государства.

Крым. Я всегда говорю: «Я впервые Крым увидел задолго после своего рождения. Но мы все Крым любили с рождения. Потому что наши дедушки, бабушки о нем рассказывали, как о какой-то сказке». И, вернувшись, в Крым, пробившись, пробивши дорогу себе в Крым, наш народ стал строить свои национальные органы самоуправления. Потому что нас там никто не ждал. Мало того, нам противодействовали. Вся система власти, сперва – советской, а потом трансформировалась она вот в ту постсоветскую Украину, а система власти продолжала нас отчуждать от нашей же земли, чинились масса препонов. И мы вот создали такие органы национального самоуправления – меджлисы. Мы собрали Второй курултай спустя больше 70 лет. Первый был созван в Бахчисарае в 17-м году. В 18-м году его разогнали, расстреляли лидеров.

И вот спустя больше 70 лет мы его на своей Родине собрали. И наш национальный съезд курултай принял решения. Ряд политических решений, которыми впоследствии по сей день руководствуемся мы, крымские татары. Но основное – это то, что мы определил создание национальных органов самоуправления (меджлисов). И я вот фактически с момента создания участвую в этих органах самоуправления, меня избирали сперва в местный меджлис – того села, где я строил свой первый дом. Потом меня избрали председателем, потом я стал членом регионального меджлиса. В 99-м году я стал членом регионального меджлиса. И с 2001 года, так судьба сложилась, я бессменный глава меджлиса – Бахчисарайского регионального меджлиса. И после оккупации, когда меня уже арестовали, ФСБ-шники пытались сломать команду, с которой я работал, переизбрать.

І.: Вас перевибрати?

А.Ч.: Да. Но не вышло, команда не согласилась. И вот я даже сейчас являюсь не формальным, а согласно всех норм нашего регламента, нашего положения об органах самоуправления, продолжаю исполнять эту обязанность председателя регионального меджлиса.

Нас называли при Украине государством в государстве. Мы дублировали абсолютно на каждом уровне государственные органы власти. И это была вынужденная мера. Потому что народ прибывал, и все вопросы, связанные с жизнедеятельностью нашего народа, нужно было ставить перед властью и находить способы и возможности их разрешения. Нам это во многом удавалось. Сложно, тяжело, зачастую с непониманием со стороны государственных органов власти, начиная с Киева и заканчивая самым низом – это сельсоветом. Но время, наше упорство, наша любовь к Родине, наше понимание Украины, наше четкое понимание будущего Украины, украинского народа давало возможность надеяться на лучшее. И, несмотря на все те трудности, мы продолжали жить, работать, крепнуть. Несмотря на то, что нам не помогали, как нам хотелось, как в то время имелись возможности у украинского государства, у власти, мы даже говорили так: «Лишь бы нам не мешали». И вот именно значительное наше укрепление в Крыму видела и Россия. И одним из серьезных факторов того, что они ускорили свои имперские планы по Крыму, в том числе, являлся и этот фактор крымскотатарского народа в Крыму, на своей Родине.

І.: Вони розуміли, що якщо ви наберете там повної влади, в Криму, то тоді вже буде навряд чи можливість його анексувати.

А.Ч.: Я говорил, что если бы еще лет пять – уже были бы необратимые процессы. Уже никогда Россия не смогла бы реализовать этот свой коварный и жестокий план. Даже военным путем.

Мы эти изменения в Крыму делали сами. Своей жизнью и своей политикой. И это влияло и на центральную в Киеве власть. И мы всегда чувствовали, есть два мощных фактора: это украинцы крымские татары в Крыму (нас так называли) и украинцы, которые всё так же сильнее, крепли, крепли в своем государстве Украине. Вот эти два фактора. Нужно было время.

І.: Ну, так. Навіть 30 років, ми кажемо, – це ще не багато, для того щоб держава набрала, ну, навіть не держава, а народ щоб укріпився у своїй ідентичності, як ви кажете.

А.Ч.: 200-300 лет уничтожения национальной идентификации наших народов.

І.: А кращих представників? Це ж знищення генофонду, будемо казати. І оцей негативний відбір. Скільки було знищено в цих сталінських таборах.

А.Ч.: Но, как видите, насколько бы ни были ущербны действия Российской империи по отношению к нам, мы смогли сохраниться, возродиться. И майданы, которые были в 4-м году, в 14-м году, продемонстрировали всему миру, что мы – нация, которая способна стоять с гордо поднятой головой, и мы свое государство никогда никому не позволим завоевать. И те территории, которые варварски, по-бандитски, воспользовавшись моментом, захватила Россия, она за это понесет ответственность, и мы освободим свои территории. Я в этом нисколечко не сомневаюсь. Я это в глаза говорил оккупантам, когда сидел в тюрьме. Я это в глаза говорил помощникам и представителям Путина, которые приезжали. И я сейчас вижу, что эти дни совсем-совсем скоро настанут. Мы их оттуда вышвырнем.

І.: Але ж, бачите, скільки треба пройти, щоби це вистояти, вибороти. І, от повертаючись до подій. Я знаю, що ви брали участь в Помаранчевій революції. Може, трішечки розкажете про вашу участь в Помаранчевій революції?

А.Ч.: Да. В общем-то, у нас эти процессы были всегда, как я уже сказал. У нас акции протестов, акции на защиту наших прав национальных в Крыму происходили, ну, в общем-то, постоянно. Потому что власть постоянно противодействовала. В большинстве своем она была такая шовинистически-пророссийская. И вот это вот наше противоборство было постоянным.

І.: Ну, так, як і народу українського, получається.

А.Ч.: Так, так.

І.: Тобто по-любому ви завжди були на стороні українського народу, тої частини, яка була за просування України націонал-демократичним таким шляхом, європейським шляхом.

А.Ч.: Так. В основе – да. Вот в основе нашей общей борьбы лежали такие основные векторы. Мы знали, что пока рядом есть враг Россия, как бы она там ни позиционировалась в обществе как братский народ, настоящие украинцы и крымские татары знали всегда, кто враг и кто уничтожает наши нации. Поэтому наш вектор был определен в сторону Европы, развития демократии, защиты национальных территорий, интересов. И это еще больше бесило и напрягало врага – Россию – и ее сателлиты тут у нас, на наших территориях. А мы в защите своих национальных прав видели четкий план реализации через европейские институты, через демократизацию общества в Украине, через демократизацию институтов в Украине.

Потому что наши законные интересы и права защищены в международных нормах и правилах.

И вот я никогда не забуду, мы уже знали, что события в Украине времен Кучмы уже на закате выходят, вернее, пытаются как бы передать по наследству, и украинцы всё больше и больше высказывают свое категоричное «нет». И мы не просто наблюдали за этим. Мы смотрели и точно знали, что будем принимать участие здесь, в Киеве. Как я уже сказал, для нас Киев – это не просто столица нашего государства. Для нас это символ изменений в нашем государстве. Власть концентрируется здесь.

Так вот я был у Мустафа-ага дома, и на большом экране большого телевизора мы наблюдали митинг, который на Майдане Незалежности, и я сказал: «Мустафа-ага, там не хватает крымскотатарского флага». Это вот первые дни Майдана. И тут же было принято решение, что я соберу группу людей и организованно выеду на Киев. Хотя уже в тот период перекрывались все основные трассы, магистрали подъездов к Киеву, уже и поезда проверялись и СБУ-шниками, и милицией, чтобы не допустить приток людей на Майдан Незалежности. И я сказал, что попытки нас остановить где-нибудь на Чонгаре приведут к тому, что мы перекроем трасу Херсон – Крым, Херсон – Киев и устроим там еще один Майдан. А учитывая, какая это активная, насыщенная трасса в перевозках, это было очень реально.

Мы в количестве порядка тысячи человек (это было сотни легковых машин, несколько автобусов) приняли решение, организованно выехали, я возглавлял эту колонну, и приехали в Киев. И вот я не забуду, как мы, уже темно было, остановились наверху, вот где-то в районе Владимирской. Мы там слезли все со своих машин и стали спускаться, мимо кафе «Крым» спускаться к Майдану. Мы все шли организованно. В основном это были мужчины. И флаги, синие флаги. И вот мы спускаемся, а Майдан весь полный людьми. И, ближе подходя, мы слышим такое затишье и такие несколько громких криков: «Это что, «януковичи» идут?» Потому что у нас синие флаги. И вот один кричит: «Ні. Це наші брати, кримські татари – тамга на флаге». И как нас встречали.

А для большинства украинцев мы были нацией, которая всё время в борьбе своей захватывает административные здания и принуждает власть идти на переговоры и делать соответствующие, значит, действия на разрешение наших вопросов. И вот тут шутки пошли: «Ну, всё. Крымские татары приехали – идем брать главпочтамт, вокзал, телеграф». И я помню, как мы тут же, там пришел Мустафа-ага, поднялись на сцену. И следующий шаг – мы все пошли на Банковую. А там стояли уже «Камазы» в ограждении. Но мы шли в авангарде, в середине нас шел Мустафа-ага, мы так его взяли в круг. Нас было очень много.

И все украинцы к нам подходили, нас окружали, и все здоровались, показывали уважение. А мы точно уже шли за победой. И вскоре все вместе мы эту победу завоевали.

Потом эти изменения, которые принес Майдан в целом для Украины, они не остались бесследными. Но опять мы столкнулись с трудностью формирования вот той власти, которая бы действительно отождествляла бы вот эту вот украинскую борьбу, борьбу крымских татар, борьбу украинцев за будущее своей держави.

Потом долгих девять лет, ну, я бы не сказал разочарований, я бы сказал не разрешившихся ожиданий вот после той борьбы. Но мы продолжали, мы знали точно, что это еще один путь, который мы вместе должны пройти. Мы в Крыму и здесь в Украине. И украинцы – так же.

Но у нас еще, скажем так, дополнительный такой фактор был угрозой, прямой угрозой. Это Россия. Это, в общем-то, формирование власти полностью по пророссийскому принципу. Мы с этим жили каждый день. Мы боролись против этого каждый день. Создавались очень активно именно руководство: правительство Крыма, парламента Крыма, маргинальные эти объединения, маргинальные пророссийские партии, общественные организации. И вот это всё-всё постоянно имело четко выраженный характер противодействия против крымских татар.

И мы в постоянной борьбе. Это тысячи, тысячи этих акций. Это каждый день. Я как-то, помню, готовился к отчету как председатель регионального меджлиса, и год, отчетный год, я глянул по своему настольному календарю, в котором я каждый день записывал свой план работы: на 365 дней вышло практически около 500 акций как в Бахчисарае, так и по всему Крыму. То есть мы жили вот в таком очень, мягко говоря, активном состоянии. Да?

И мы второй Майдан… Может, для кого-то 9 лет, это казалось таким долгим периодом. Но у нас же эти майданы в Крыму не прекращались. И мы просто из одной фазы переходили в другую. И так постоянно. Но вот бегство Януковича, то есть вот эти вот последние годы откровенного пророссийского вектора – это же не просто какие-то политические процессы, которые шли так, в общем-то, на внешнем курсе. Это всё делалось еще и внутри, особенно в Крыму.

І.: В Криму – особливо, так.

А.Ч.: Когда назначения проходили откровенно пророссийские. Когда уже, в общем-то, никто не скрывал из тех маргинальных групп свои четкие цели. И нам было, в общем-то, очень тревожно. Мы снова подхватили эту идею – борьбу украинцев тут, в Киеве. И мы с первого дня, в общем-то, с того момента, когда первые, помните, митинги, которые молодежь наша пыталась отделиться от политических партий, и у нас два митинга было, два протеста:

один – на Европейской площади, один – на Майдане Незалежности. И мы, крымские татары, приезжали каждый раз на несколько дней, меняли группы, но мы ходили всё время между двух площадей. Потому что мы понимали порыв нашей молодежи. Вот столько было недоверия к действующей партийной элите, настолько у них были чисты помыслы и желания. Но, в то же время, мы понимали, уже как политически зрелая нация, понимали, что эти помыслы невозможно реализовать без политических процессов. А они все сосредоточены в парламенте. А в парламенте представлен ряд демократических партий. Пусть не все депутаты были мерилом моральности. Но сам принцип формирования власти по партийному принципу, он нам был понятен. И мы вот между двух этих майданов пытались найти способ, чтобы соединить хотя бы нашим присутствием и там, и там. Потому что и там к нам с очень большим уважением относились как к крымским татарам, и здесь точно так же нас очень хорошо воспринимала молодежь Украины.

И я помню этот разгон, в общем-то, который был провокацией, направленной на то… Знаете, разные оценки есть. Но для нас это не есть чем-то неожиданным, чем-то непонятным, такие процессы. Мы прекрасно знали, что ряд милицейских чиновников, ряд людей в окружении Януковича уже, вот есть такое предвкушение победы. Да? Когда уже глаза у таких зверей наливаются кровью. Они посчитали, что уже сломалась, они сломались. И вот эта вот жажда крови их потащила туда. А я там был буквально за несколько часов, когда уже несколько, может быть, около сотни студентов, которые продолжали по инерции на этой площади под этой стелой находиться и проводить время. Когда уже всё свернуто было.

І.: Так. Уже ж думали, що вже будуть до виборів чекати. Бо вже нема сенсу, взагалі.

А.Ч.: Но в том-то и отличие вот этих зверей, которые нападают, когда видят свое преимущество. И вот они напали. Но они просчитались – вся Украина встала. И для меня это очень памятно, когда мы стоим на Майдане Незалежности, первое вече объявили, и мы приехали рано утром, приехали за час до начала вече. И мы стоим, народу не так багато, и мы спустились в метро, чтобы погреться. И вот когда мы поднялись, и тут открывались эти двери в переходе, стеклянные эти двери, и люди потоком стали идти. И в течение 20 минут мы уже не могли просто свободно руки свои расставить. Потому что столько народу собрались. И вот тогда и было понятно, что всё, пошли процессы, которые снесут эту власть. Что уже всё, украинцы не позволят дальше быть у власти этой банде – банде кровожадных подонков, зверей.

И всё это время мы приезжали на Майдан. Я организовывал тут, на Майдане, несколько раз концертные программы, привозил с собой ребят от 7 лет до 15-16 лет.

У нас есть целый ансамбль барабанщиков, и я их привозил, и они играли на сцене, будили этот Киев. Потому что мы рано утром приезжали. И все еще в палатках спали, а многие куда-то уходили. И вот когда они начинали играть, весь Киев просыпался, и все на Майдан старались прийти. Тогда ведущие на Майдане объявляли, что будет плов сегодня. Мы с собой привозили казаны большие, барашек, мешками рис, и мы стояли. Даже я готовил этот плов. Потому что мы видели, как тысячи, тысячи украинцев приходили специально, чтобы посмотреть и как бы проявить к нам уважение. И мы этот плов вынуждены были давать в таких маленьких пиалушках одноразовых, то есть такие, величиной с пиалушку. Потому что накормить такое количество людей мы бы не смогли. Но чтобы каждый попробовал, чтобы не ушел без… Потому что запах идет. А у нас такая традиция есть, что если мимо проходящий услышал запах еды, обязательно хоть ложечку ему надо дать. Потому что это высшая степень неуважения к человеку, который услышал запах твоей еды, его не пригостить. И это у нас в крови. И мы это вот ходили и говорили: «Давайте еще чуть-чуть. Давайте по чуть-чуть хоть, чтобы всем хватило». Это незабываемо.

И, конечно, я очень хорошо помню, как уже февральские события. В Крыму январь шел очень горячий. Мы проводили первые такие массовые митинги 10 декабря, в День защиты прав человека. Мы собрали десятки тысяч на площади Ленина в Симферополе. Уже в воздухе война витала. Уже дух, запах этой войны был в воздухе. Мы видели уже, что очень много чужих людей у административных зданий. Мы всё это сюда доносили. Но, ясное дело, что власть Януковича, она всё в курсе была, она это организовывала, она этому способствовала. И, конечно, меры не принимали ни СБУ, ни спец какие-то здесь подразделения ни там, ни тут. Ну, уже всё было понятно. То есть вот всё, что реализовывалось в последние годы в плане такого постепенного уже физического присутствия России в Киеве, оно уже реализовывалось. И это мы плоды получали уже. Мы видели, как оно. И вот в Крыму это первым мы почувствовали. Уже в январе, когда мы собирались возле представительства президента в Крыму, мы уже видели, что Могилев, вся его эта банда, уже они готовы, вот они уже в предвкушении того, что будет. Уже откровенно назывались действия здесь демократических сил как «силы хунты». Это еще при Януковиче. Это уже откровенно разжигалась такая жесткая борьба против крымскотатарского народа в Крыму. Вот всё это мы уже чувствовали, что уже изменились, качественно изменились их действия против нас. И мы видели, что мы уже как бы, наша тревога, которая никогда нас не покидала все эти 25 лет, мы уже стали чувствовать, инстинктивно понимать, что что-то плохое идет.

І.: Небезпека.

А.Ч.: Да. И я, последний раз мы вечером выехали с Киева, и тут началась стрельба. Это уже ночь была. И ребята у меня спросили: «Ахтем-ага, что будет?» Я говорю: «Война будет». И вот спустя три года, я в тюрьме пробыл,

вернулся в Киев, ребята здесь, и они сказали: «Ахтем-ага, откуда вы знали?» Я чувствовал эту гарь в воздухе.

В Крыму мы получили, наверное, самый такой откровенный пример того, как не ошибалась, а как пренебрегала до 14-го года власть Киева национальным фактором крымских татар. Мы, я думаю, что вот таким путем показали, кто брат, а кто враг. Это, конечно, очень дорого обошлось и обходится нам (в очередной раз выставили). Но мы пройдем этот путь.

Я помню, как уже когда начались боевые действия на Востоке Украины, мы вдруг после первых месяцев событий в Крыму, когда у нас была очень такая глубокая обида, что нас сдали, мы ждали, что… Мы понимали, что власти нет, что Янукович сбежал. Но мы ждали украинцев в Крыму. Потому что в Крыму, кроме нас, крымских татар, ну, может, были какие-то группы граждан других национальностей: русских, украинцев, которые готовы были с нами стоять рядом. Но это были немногочисленные. И митинг 26-го числа, февраля, 14-го года показал это. Если там, на площади, мы стояли порядка 20 тысяч, которые организовались за считанные часы ночного времени, то представителей других национальностей были, может быть, сотни.

І.: Ну, вони до вас просто приєднувалися. Своїх структур якихось вони не мали.

А.Ч.: Вот, вы знаете, 25-го числа, я это на суде говорил, что это войдет в историю, 25 февраля вечером, когда мы, Меджлис крымскотатарского народа собрался на свое заседание и принял решение об акции протеста перед Верховной Радой Крыма, больше ни одна политическая сила…

І.: Крымская.

А.Ч.: Крымская. Представленная в Крыму с Украины. А их десятки партий, и все себя в грудь били: и «Удар», и «Наша Украина», и «Рух», и много-много других, и «Батьківщина» уже прекратили свое существование, уже не было их. Лидеры так называемые этих партий просто струсили. А члены партий, ну, они набирались очень так по интересам. Поэтому какой-то политической силы ни одна из них не представляла на территории Крыма. А мы, как хозяева Крыма, как украинцы в Крыму, мы все 25 лет несли ответственность на каждом отрезке, когда напряжение достигало апогея в Крыму, мы выступали первыми и четко говорили, что Крым – Украина. Мы давали отпор всем сепаратистам. И в 14-м году мы так поступили.

И, знаете, мы вот, у нас была обида. Я это откровенно говорю. Мы ждали, что мы какою-то реальную помощь получим с Украины. Но когда началась война через несколько месяцев на Востоке и когда мы видели, что оружие взяли в руки украинцы, не регулярные части, которых не было, а украинцы, добровольцы,

мы вот больше поверили в Украину. Мы уже точно знали, и сейчас знаем, что народ, который с оружием в руках встал на защиту свое державы в XXI веке, никогда не сложит оружие перед врагом. Кто бы на каком отрезке времени ни попытался бы воспользоваться ситуацией, вероломно, как Путин, использовать какие-то наши внутренние трудности. Нет, мы не позволим. И вот это еще больше укрепило крымских татар.

И вот 7 лет оккупации – а на Новый год стреляют салюты по киевскому времени и поют гимн Украины. А по сей день приветствие принципиально делают «Слава Украине! Героям слава!» По сей день на судах, так называемых судах этих оккупантов, где так называемые судьи, каратели, выносят приговоры, крымские татары свое последнее слово начинают с того, что они граждане Украины и что вы пришли на нашу землю, вы оккупанты. Вот это дает уверенность в том, что мы обязательно освободим нашу территорию.

І.: Путін, мабуть, теж не розраховував на такий супротив і з боку українців, і з боку кримських татар.

А.Ч.: Я вам два момента расскажу. Они приезжали в 14-м году, всё пытались меня, там, купить, переманить, что-то мне предлагали. Когда речь касалась крымских татар, они мне всё время в пример Кавказ приводили. Я говорил: «Мы вам такой роскоши не дадим зачистить, объявить террористами и зачистить все эти наши компактные места. У нас в арсенале очень много действенных методов борьбы, с которыми не справился Советский Союз. И мы весомый вклад внесли в то, чтобы этот Советский Союз развалился. А вы не чета Советскому Союзу. У вас нет столько сил. Если за каждым крымским татарином был закреплен КГБ-шник, то вы, как свора собак, друг друга едите, – говорю, – в этих структурах. Так вот, – говорю, – мы вам так тошнить будем своими протестами, что вы очень сильно пожалеете, что зашли в Крым».

А.Ч.: И вот в тюрьме, спустя всего-то два года мне эти мои слова припомнили.

І.: Да?

А.Ч.: Да.

І.: Вони десь їх зафіксували?

А.Ч.: Да. И на одной из встреч, когда они приехали из Москвы, один из них сказал: «Да, – говорит, – это…», как он сказал, ну, немножко матом, он сказал: «Мы ваши слова не забыли. Нас достал ваш Крым».

И еще один у меня был такой эпизод, когда полковник ГРУ пытался мне рассказывать про украинцев. Ну, поставили на стол бумажку, которую я должен был подписать и выйти на свободу. Это прошло, может, несколько месяцев моего заточения. Ну, там дежурные слова: «Украина – это недогосударство. К власти пришла хунта. Мустафа Джемилев – это агент американцев, живет в свое удовольствие». Вот такие общие фразы. И он мне говорит: «Вы представляете, эти хохлы в нас стреляют?» Я был, вот, верите, вроде, столько опыта, я на него так посмотрел и сказал: «Я вот не понял, – говорю, – вы чего ждали?» Они не верили, что будет сопротивление. В его глазах настолько было возмущение искреннее,

что они в своем мозгу не просчитывали вариант того, что в них будут стрелять за то, что зашли на чужую территорию и убивают твоих граждан. У них это вообще не было предусмотрено. И вот я ему когда так ответил, он, помню, сказал мне: «Вы будете подписывать?» Я сказал: «Нет».

И со временем некоторые из них, скажем так, показывали свое уважение к тем, кого они боятся. И они говорили так. Приезжали с Москвы и в виде проверки, как это называется там, «шмон», заходили в камеру. Я, естественно, представлялся: заключенный, статья такая-то такая-то. И они говорили, после беседы они говорили: «Мы приехали посмотреть, кто вы такой». Некоторые говорили, что, в том числе, Москалькова, генерал, правозащитница так званная, которая говорила о своем большом уважении. И я четко понимал, что в моем лице они видят не только крымского татарина – они вот видят того украинца, который не разменял свободу, честь, достоинство на какие-то привилегии, которые они обещали. И таких всё больше, больше, больше в Украине. И Украина, каждый день в Украине загораются новые звезды, герои. И весь, я своими глазами видел, сам это видел на международных площадках, где при упоминании украинцев вставали на ноги и аплодировали. Вот это нас отличает. И пусть враг боится. Потому что я точно знаю: уже нас не изменить. Мы потомки людей, у которых не было царей. Мы потомки людей, которые выбирали себе лидера, но не царя. Мы потомки тех, которые воспитываем своих детей в таком же духе.

І.: А хто вас такого виховав? Мені от зразу питання прийшло. Ми про дитинство так не дуже довго говорили. Хто на вас вплинув найбільше, сформував вас таким, який ви зараз є.

А.Ч.: Есть одно интервью моей матери. Я ее, к сожалению, не смог хоронить. Нет, не к сожалению. Я думаю, что моя мать ушла в последний путь так, как она хотела: ее хоронил весь народ. Человек, когда сейчас говорят, что высшая ценность – это человеческая жизнь, это такая пустая демагогия, что это могут говорить только люди, которые не имеют ценностей, формирующих человека как часть общества, часть народа, часть нации. Потому что во всех религиях написано, что оценивается жизнь человека, как он ее прошел. Во всех обществах оценивается уважение общества к человеку через то, как он эту жизнь прожил или живет. Не может быть высшей ценностью жизнь человека. Она обрывается у одних – рано, у других – позже. И в памяти остается, как этот человек прожил эту жизнь.

Так вот спустя 7 или 8 месяцев разрешили свидание мне с моей мамой и отцом. Это было единственное свидание и последнее. ітхає) Я помню, сказал, что… У меня пошли слезы, и я сказал, что я понимаю, что я больше их не увижу. Ну, потому что я понимал, что срок будет очень длительный. Мать сказала, что она гордится мной, и она знает, и народ знает, за что я сижу. Отец сказал, чтобы я об этом не думал (я часто его слова вспоминал) и что я должен освободиться от этих мыслей, потому что они меня погубят. Он сказал, что мы воспитали сына, которого уважает народ. И это для нас есть оценка народа. Дети, если это твои дети, их уже не свернешь с пути. И когда мою мать хоронили, очень многие вышли и сказали, что вашего сына рядом нет, но мы ваши сыновья. И, знаете, когда меня привезли попрощаться после огромного давления общества украинского, президента украинского и президента Турции Эрдогана, Порошенко и Эрдогана, мне дали, привезли меня на 10 минут к матери. Она не ожидала, и я не ожидал, меня прямо с суда забрали, с камеры. Я даже не знал, куда, что. Мешок на голову и в машину. И когда она уже с трудом поднялась, облокотилась на руку, вокруг стояли все эти ФСБ-шники в масках. А у меня руки в наручниках были, и я попросил куртку накинуть, чтобы мама наручники не видела. И я ей сказал: «Прости меня». Она сказала: «Не смей» и приподнялась, посмотрела на этих ФСБ-шников и так жестко сказала: «Я горжусь, что у меня такой сын». Вот, наверное, это и определяло в самые тяжелые минуты то, за что я борюсь: за народ, за то, чтобы они понимали, кто такие крымские татары, за то, что моя жена, которая осталась одна и практически все три года находилась, в общем-то, как я говорю, что со мной вместе в тюрьме. Потому что первые несколько месяцев мне утром на проверках говорили, что какая-то девушка приходит, там сидит весь день возле СИЗО. И я понимал, что они мне это говорят, и, значит, это она, моя жена там стоит. И вот так все три года.

Вот я думаю, что я часть моего народа именно вот с такой судьбой и с таким характером. Поэтому моя мать сказала, что он как лев. Нет, я честно скажу, когда у меня спрашивали, когда я освободился, чем я руководствовался, что я там выдержал всё это, что это героизм, я честно сказал: «Я руководствовался стыдом». Иногда было очень тяжело. Особенно когда тебе давали подписывать эти гадости, которые ты должен был подписать и получить свободу, мне было стыдно это сделать. Стыдно перед семьей, перед родителями, перед народом. А потом, чтобы эту позицию отстоять, включались все силы.

И честно, откровенно говорю: я ни о чем не жалею. Ни о чем не жалею. Я считаю, что я правильно поступил. Хотя мне и говорили, и Мустафа-ага говорил, последняя моя поездка в январе 15-го года, что не надо уезжать, что меня или выкрадут, или посадят. Я сказал: «Я не смогу с этим жить. Что я скажу людям? Что меня должны посадить, и я должен остаться в Киеве?» Он сказал: «Народ поймет». Я говорю: «А что я сам себе скажу?» И я, вот честное слово, не жалею ни грамма. Я очень правильно поступил. Пусть я этот путь прошел – я все равно победил, я живой, я здесь. И враг это тоже знает. И сейчас сотни наших ребят, я часть из них, с ними сидел, их потом после меня посадили. Я разговаривал, находил возможность, помогал, поддерживал. И они тоже, они моложе меня, многие из них. Я говорил, что мы лицо нации, мы должны стоять четко, жестко, чтобы они через нас…

І.: Ви тоді, коли вже приїхали, повернулися в Крим, як довго до моменту пройшло затримання вас?

А.Ч.: Неделя, по-моему.

І.: Всього тиждень?

А.Ч.: Да.

І.: І вони якусь роботу з вами, я так розумію, вже вели, за вами слідкували вже?

А.Ч.: Да. С первого дня оккупации я был под присмотром, так сказать. Очень много встреч со мной проводили. Особенно после того как выдворили сперва Мустафа-ага, потом – Чубарова. Когда я стал исполнять обязанности, я ездил по Крыму, с первого дня мне говорили оккупации, и Белавенцев, представитель Путина, который организовывал всю эту оккупацию в Крыму, пытались подкупить.

І.: Тобто ви фактично були самим головним сере кримських татар тоді, в момент, коли вже всіх інших депортували, так би мовити. Так?

А.Ч.: Да. И я понимал, что… Они откровенно говорили, что им нужен я в качестве лидера Крыма. Я говорю: «У вас есть вон, вы взяли себе. Работайте с ними». Они говорили: «Да кто они такие?» Там и Аксенов, и этот, и, так сказать, крымские татары, там 5-6 коллаборантов, которых взяли, они, в общем-то, очень низко о них отзывались.

І.: Вони хотіли вас в уряді бачити Криму чи як?

А.Ч.: Они говорили: «Нам нужен свой Рамзан Кадыров в Крыму». Я жестко отвечал, конечно, на это. Но, даже уже сидя в тюрьме и даже когда у меня уже через месяц должен был срок быть, через два месяца,

они приехали, вдвоем зашли, представились и сказали, что: «Мы снова хотели бы вам предложить…» Очень корректно разговаривали. Но они не понимали меня. Они не понимали, вообще, как можно. «Вы же не молодой. Вы же уже живым не выйдете. Вы же понимаете». Это не угрозы были. Это они мне, в принципе, говорили мое, чем я закончу. Я говорил, что я это осознаю. Я говорю: «У меня же вот срок будет». То есть я специально некоторые вещи говорил, как бы издеваясь над ними. Я говорил: «У меня же суды. У меня скоро срок будет». Они говорят: «Да считайте, что не было судов». И я понимал, что они на всё пойдут.

Но свобода, понимаете, свобода – это не что-то такое, которое ты не ощущаешь вот так вот: и физически, и морально. Это глаза людей, в которые ты должен смотреть. Понимаете? Это то, что о тебе люди будут говорить. Это то, что будет влиять на твоих детей, на твою семью. Это твоя жизнь. Конечно, ты можешь в качестве оправдания для кого-то сказать, что ты вынужден был так поступить, чтобы получить свободу. Но это не жизнь. Это не жизнь. Это ты сам не сможешь жить с этим, и еще дети твои будут всю жизнь расти, иметь своих детей, и это будет передаваться из поколения в поколение, что ты их предал. Они же часть твоего народа. Как можно предать народ, не предав всю свою семью – часть вот этого народа? Нет, я не смог бы. Я точно знаю. Поэтому для меня свобода – это моя честь, мое достоинство, мое право смотреть всем открыто в глаза.

І.: Але ж, бачите, ваш вчинок, ваш вибір, ваша свобода, вона стала мотивацією для вашої родини, для ваших близьких, для вашого народу. Тобто таке замкнуте коло. Воно посилює одне одного. Тому що можна теоретично допустити, що там по-іншому ви би зробили вибір. І тоді би по-іншому скаладалося навіть не в тому плані ставлення до вас як до окремої особистості, а в плані, взагалі, я трошки потім ще вас розпитаю. Бо ми з Ельмірою говорили, якраз ми встигли про «Солідарність» поговорити, про утворення, формування «Кримськотатарської солідарності». І мені здається, от ви розказуєте, і для вас ви робили особистий вибір. Але ж ви робили цей вибір і за народ, і за сім’ю, і за оточення. І оце коло, воно замикається, і воно взаємовпливає одне на інше.

А.Ч.: В тюрьме говорили так: «Вот в той камере сидит Меджлис».

І.: Да.

А.Ч.: Да. Я иногда, мне и воры, которые рядом там сидели на спецпосту, я же в основном первый почти год сидел в одиночке. И они говорили: «Что ты? Сиди, как мужик, и всё у тебя будет». Да, иногда хотелось, чтобы были какие-то, там же тяжелые условия, а на фоне твоих условий условия обычных зэков, они уже тебе казались как привилегией. Да? Там всё. Конечно, им легче было, обычным зэкам.

Но, знаете, я вот рассказывал, я на каждый суд готовился. У меня их было очень много. То только по существу моего дела было 154 заседания, каждый день, пять дней в неделю, из года в год, больше двух лет. Это не говоря о том, сколько еще десятков судов были, которые меня там: продление ареста, апелляция и так далее. Я первое время, когда меня возили на суды, мне было очень тяжело. Вообще, этот этап считался как пытки. Потому что меня поднимали очень рано, я находился в стакане, это 60 на 60 такая, натуральный стакан, где ты стоишь – ни сесть, ни встать. Потом меня после нескольких часов вывозили, автозаком отвозили в здание суда, и там тоже в подвале ты сидишь. И вечером, когда тебя после суда, ты заранее знаешь, чем этот суд закончится, тебя привозят, и ты не в камеру идешь, а тебя снова в этом стакане держат где-то до 11 ночи. И ты потом только попадаешь в камеру, и ты как будто вот получаешь столько наслаждения, что ты, наконец, попал в камеру.

Но я шел на эти сложности. Я хотел видеть и свою жену, и своих соотечественников, которых не пускали, только ограниченное количество. Но я с вечера готовился. Я примитивно стригся, чем мог. Я стирал свои рубашки и растягивал на нарах (потому что гладить нечем было). Я занимался, на бетонных полах отжимался, подтягивался на нарах. Я когда заходил на суд, я кричал: «Харам бетан Меджлис». Я каждый день, как сейчас это принято говорить, троллить, я просто издевался и над Наш-Мяш, и над ФСБ-шниками, и над судьями. Я знал, что за это меня кара ждет, конечно, после каждого суда. Но для меня была цель – чтобы люди, которые приходят, чтобы они во мне не увидели другого Ахтема, сломленного. И я себе говорил: «Как это, я был до тюрьмы такой, все знали, что я достаточно жесткий и прямолинейный, такой активный, а вот в тюрьме я сломался, и меня надо только жалеть? Нет, это не мое». Через определенное время я уже слышал, что они уже на суде смеялись сидели. А первое время это было сложно смотреть на них.

Ельміра Аблялімова-Чийгоз: Расскажи, как ты сказал: «У вас нет чести. Я не буду вас так называть».

А.Ч.: Да. Я вставал и говорил: «Я вас не боюсь». Когда судья стал зачитывать, как я должен себя вести, я сказал: «Я не буду называть «Ваша честь» – у вас чести нету. Я не буду к вам обращаться «уважаемый суд» – я вас не уважаю». Судья растерялся. Их трое там сидели, «верховный суд» так званный. Председательствующий говорит: «А как вы тогда к нам будете обращаться?» Я сказал: «Когда мне надо будет к вам обратиться, я, может, скажу просто «суд»». Они говорят: «Но у нас же записано. Это же неправильно». Я говорю: «У вас там много чего записано». То есть потом люди уходили и где-то там на каких-то там мероприятиях, на свадьбах они рассказывали…

І.: Історії.

А.Ч.: Конечно, что-то добавляли. Они рассказывали, что: «Он какой был до тюрьмы, такой и остался», что он там...

В общем-то, некоторые даже говорили: «Да он там себя чувствует, посмотрите как». А я всё время, я действительно качался. Ну, я просто это делал и для того, чтобы эти твари, чтобы тоже видели, что для меня тюрьма – это не есть то место, которое должно меня как человека уничтожить. С другой стороны, я, конечно, пытался не дать им подарка: что я тут сломаюсь. Я видел, как ломаются люди. Я видел, как они опускаются в этих условиях. Это не мое. Это уж точно.

І.: І ви отак два роки витримали?

А.Ч.: Три.

І.: Три. Це ви вісім місяців були до суду. Так?

А.Ч.: У меня суды начались в декабре, в конце декабря, перед Новым годом, 15-го года. И закончились в 17-м году 11 октября. И символично же: когда в Америке эти два здания-близнеца взорвали, они мне на этот день назначили приговор. А приговор – это еще одна такая история. Меня же не вывозили, через монитор. В камере там монитор стоит, я сижу, адвокат сидит, Эльмира сидит как защитница. А там люди, за монитором, в зале суда. И, значит, естественно, там уже традиция была: собирались больше сотни людей, они на улице еду готовили, уже адвокат у меня отпрашивался пойти пообедать к нашим. То есть уже Полозов тоже стал таким вот как бы народным адвокатом.

И, значит, зачитывают мне приговор. И я внимательно слушаю. И он читает первую строчку: «Чийгоз Ахтем Зейтуллаевич, родился… там-то там-то там-то, гражданин Украины». И я внимательно слушаю. И дальше он продолжает: по такой-то статье. И я встал и начал хлопать и улыбаюсь. А там наши видят это по монитору в зале. И она говорит: «Ты чему радуешься? Тебе 8 лет дали». Я говорю: «Нет. Это уже не имеет значения. Я уже победил». Мне первый раз за три года в приговоре написали, что я гражданин Украины без запятой «, гражданин России». Вот это была уже моя первая победа. Всё. Меня больше ничего не интересовало. А то, что там 8 дадут, 10 дадут – это уже не имело значения.

І.: І вони готові були дати. Але я думаю, що ули якісь обставини, які їм диктували навіть ці терміни, які вони не могли перевищити. А врешті-решт, вони змушені були іти на переговори з Туреччиною і цю історію, яка уже... Вам про неї щось більш детальніше тепер відомо? Ви тоді сиділи в камері, я так розумію, що ви не розуміли, що відбувається.

А.Ч.: Эта история, да, тоже история. Там же в тюрьме у тебя очень много времени, и ты всё очень анализируешь, сопоставляешь. Когда Эрдоган сбил российский самолет над своей территорией, в России и в Крыму, и в тюрьме, в том числе, это была такая истерия. Все объявили врагом Турцию, у них шла такая истерика, где-то чучело сжигали Эрдогана. Это, конечно же, влияло на тюрьму. Все эти работники тюрьмы, охрана, полицейские, все выводные, проводные. А я им всё время политинформацию читал. И они не проходили мимо, особенно местные, которые оставались, бывшие украинские работники, они всегда у меня что-то да спрашивали. И они всё мониторили, полностью социальные сети, все украинские каналы. И вот я тогда сказал, когда они в очередной раз начали что-то там про Турцию… Ой, извиняюсь.

А.Ч.: И вот они эту изжогу свою показывают, а я, значит, говорю: «Не спешите. Ваш, – говорю, – царь молчит. И не зря молчит». А Путин действительно не высказывал свою точку зрения несколько месяцев. «Вы будете свидетелями того, – говорю, – что Путин сам полетит к Эрдогану». Они говорят: «Как это?» Я говорю: «Путин настолько изолирован миром, что для него Эрдоган – это единственный правитель, тем более, по соседству, в котором он очень сильно нуждается».

Действительно через, там, месяца не прошло, и Путин полетел к Эрдогану. И все эти опера, работники, все, голову опустив, ходили в тюрьме, как только меня увидят. А через время Эрдоган прилетел в Киев. И пришел Полозов с Эльмирой в этой тюрьме, и я сопоставил. Это было символично. Путин прилетел к Эрдогану, несмотря на то, что Эрдоган сбил его самолет, и там была истерика. А Эрдоган прилетел к Порошенко в Киев. И я тогда сказал так: «Если меня кто-то освободит, то это будет Эрдоган».

Это было лето. И через несколько месяцев ко мне приехали из Москвы два полковника, два Володи, которые, в общем-то, сказали, что приехали освобождать. Я еще, помню, тогда сказал: «Ну, освобождайте». А мне столько раз уже это говорили, что я уже к этому относился так. Но помилование надо подписать. Я его прочитал, отбросил и говорю: «Ребята, ну, вы же, наверное, знали, к кому едете. Если бы я так хотел освободиться, я бы давно вышел, а то и не сел бы», – говорю. Ну, они очень много, очень много разговаривали с двух сторон. Час, наверное. Я потом встал, говорю: «Я очень устал. Отведите меня в камеру». Тем более, это вечернее время было. И они просто в шоке были. Они говорят: «А что нам делать?» Я говорю: «Я не знаю. Это ваши проблемы». И я ушел. Потом где-то 10 дней их не было. Но это уже, так сказать, другая история.

Так вот я в тюрьме некоторыми такими аспектами в своей борьбе получал подпитку. Да? Они очень много говорили про Украину. И они говорили про Украину, за которую стоило бороться. Они говорили про президента Порошенко. Я его, ну, пару раз видел, вот последняя встреча была, и потом меня посадили. Но я видел, что они его боятся. Они его ненавидели. И я сказал, что это мой президент. Потому что я понимал, что эта личность, она полководец, раз они боятся.

Я, конечно же, питался той поддержкой народа, которые про меня песни пели, везде рассказывали, что-то добавляли. Но это мне давало колоссальный дух. Я понимал, что… Я, вообще, всю жизнь в Крыму, это у меня жизнь с народом. Я чиновником никогда не был. И даже когда хотели назначать, собирались ребята и говорили:

«Ты же понимаешь, они тебя хотят вот оторвать, ограничить». Высокие должности предлагали. «Не надо тебе идти». Я говорю: «Да нет, я всегда буду с вами. Я буду по улице с вами ходить». Поэтому еще раз подчеркиваю: ни о чем не жалею. Я вернулся в Украину. Меня привезли в Турцию же.

І.: А в Турції як там? Ви зустрічалися з Ердоганом?

А.Ч.: Да, конечно.

І.: І що він вам сказав?

А.Ч.: Я в самолете спросил: «Я могу домой поехать обратно?» И вот эта вот спецбригада, которая сопровождала, ихний старший говорит: «Это от вас зависит». Ну, конечно, я понимал. То есть я должен был с трапа сойти, сказать спасибо Эрдогану, Путину и полететь домой.

Это был тяжелый выбор. Потому что я мечтал, что я выйду, я каждое утро просыпался – я во сне видел Бахчисарай, и я как по нему гуляю. Конечно, хотелось бы побывать на могиле моей матери, сына, брата, увидеть внуков своих. Но я вышел с трапа, дал пресс-конференцию и сказал, что это чудовище, которое должна постигнуть кара, и он должен за свои преступления ответить (Путин), и его место – на скамье подсудимых международного трибунала.

Ну, и понятно, что домой дорога закрыта. Эрдоган предложил остаться в Турции. Личный прием у него был, спасибо ему, я его очень уважаю. Я сказал: в Киев. Киев – это… Киев для меня – это возможность освободить Крым. Это моя площадка борьбы за Крым.

И, в общем-то, я приехал в Украину, за которую я боролся. И она сильно изменилась к тому времени, когда вернулись некоторые наши политзаключенные: Сенцов, Балух, Панов. И вот глаза мои, которые горели в конце 17-го, в 18-м году в Украине, я видел эту всю борьбу украинцев, и неминуючий крах приближался у Путина. И я видел глаза Панова, Балуха, Сенцова, растерянные, когда они вернулись в 19-м, уже после смены власти. Я тогда им сказал, говорю: «Вы в другую Украину вернулись». Они говорят: «Да. Мы ничего не понимаем. Нас это тревожит». – «Но запомните, народ Украины за вас плакал, бился. Благодаря народу Украины вы здесь. И помните, они вас любят все. Я это видел. Я раньше вас вышел, я это видел». Вот сейчас с ними вместе стараюсь ездить по Украине. И Балух, и Панов, и Сущенко, и другие, мы вместе ездим.

І.: Ви якоюсь зараз ініціативою громадською. Так? Платформу якусь створили. Не маєте часу.

А.Ч.: Давайте уже об этом в следующий раз. Ладно?

І.: Хорошо.

Чийгоз Ахтем

Псевдо

Роки життя

1964


Місце народження

м. Булунгур


Місце проживання

м. Київ


Вид діяльності

громадська діяльність, політичний діяч


Категорія участі

Інформація відсутня


Тема

російсько-українська війна, окупація Криму

Дата запису

22.03.2021


Форма запису

відео


Мова оповіді

російська


Інтерв’юер

Ковтунович Тетяна


Місце запису

м. Київ, Український інститут національної пам'яті


Дозвіл оповідача

повна згода


Фонд №

1


Опис №

12


Одиниця обліку №

20


Фото

Інші відео й аудіо

Документи

Транскрипт


Інтерв'ю з Чийгозом Ахтемом, текстова транскрипція, частина 1

Інтерв'ю з Чийгозом Ахтемом, текстова транскрипція, частина 2

Статистика

.



5

Фондів

157

Інтерв'ю

495

Файлів

Усні свідчення Чийгоза Ахтема про події окупації Криму, записані 22 березня 2021 року