Архів Фонд 1. Український інститут національної пам'яті Опис 12. Усні свідчення про події окупації Криму, записані у 2021 році

Інтерв'ю

Усні свідчення Аблялімової-Чийгоз Ельміри про події окупації Криму, записані 19 березня 2021 року

Інтерв’юер (І.): Сьогодні 19 березня 2021 року. Запис відбувається в приміщенні Українського інституту національної пам’яті. Інтерв’юер – Тетяна Ковтунович. Представтесь, будь ласка, і розкажіть про себе.

Ельміра Аблялімова-Чийгоз (Е.А.-Ч.): Мене звати Ельміра Наріманівна Аблялімова-Чийгоз. Я народилася 13 березня 1975 року в місті Ангрен Ташкентської області Узбекистану. Туди була депортована моя родина. Вірніше кажучи, що з Криму в 44-му году моя бабуся була депортована на Урал спочатку. А потім, коли мій дідусь знайшов мою бабусю на Уралі, тому що він був на фронті в той час, коли бабуся була депортована, вони отримали разрешение… Можна я перейду на російську?

І.: Так-так-так. Як вам зручно.

Е.А.-Ч.: Они получили разрешение на переезд в Узбекистан. Потому что основные родственники все были в Узбекистане. И вот вместе с детьми, дедушка, бабушка и их шестеро детей, они переехали с Урала в Узбекистан, и там, в принципе, и родилась я. Дедушка умер очень рано при неизвестных обстоятельствах. В нашей семье не любят рассказывать об этой истории. Поскольку мы считаем, что он был убит при каких-то там очень ужасных обстоятельствах. И бабушка осталась одна. Она воспитывала шестерых своих детей. Практически всем она дала образование. И моя мама – педагог с 40-летним стажем. Отца своего, к сожалению, я не знаю, они разошлись, мне было очень мало, я совсем была маленькая в этот период. И мама меня воспитывала сама. В нашей семье очень большое внимание уделялось образованию. И я училась не только в общеобразовательной школе, но и в музыкальной. И там всевозможные кружки, которые были, – я была везде практически. Но, знаете, большая часть моего воспитания – это, конечно, бабушка с дедушкой. И всё, что я знала о Крыме, в нас очень с детства вот они вкладывали вот эти вот такие, знаете, сначала неосознанные знания о Крыме, которые потом, когда ты становишься взрослой, они как-то всплывают в твоей памяти, и всё укладывается в какую-то такую общую картинку мира твоего. И я очень хорошо помню, как мне рассказывали про Крым, и я воспринимала это какой-то такой восточной сказкой, чем-то очень красивым, невероятным, каким-то волшебным городом. И я помню, насколько была такая разница между тем, что я себе нарисовала, и тем, что я увидела, когда мы переехали.

Переехали мы в 91-м году. Это такой был период массового переселения крымских татар на свою Родину. И даже не переселения, скорее всего, правильно сказать, а возвращения. Потому что под призывы наших лидеров мы все практически бросили свои насиженные места. За период вот этого долгого нахождения в депортации все как-то там имели достаточно хорошую жизнь, вот такую устоявшуюся уже. Потому что все были, несмотря на то, что какая-то часть видов деятельности для крымских татар была закрыта: нам не разрешали поступать на исторические факультеты, очень мало крымских татар работали в органах прокуратуры, следствия, милиции и так далее, но какие-то сферы были открыты, все уже имели какой-то такой достаточно хороший уровень жизни там. Практически все старались обучить детей, дать им высшее образование. И вот таким единым порывом мы все стремились вернуться на Родину.

Вернулись мы в Крым в город Бахчисарай, где, как оказалось, нас никто не ждал. Очень такая была напряженная атмосфера. Потому что потом мои друзья в последующем рассказывали о том, что вот в период массового возвращения очень много ходила милиция по домам и говорили, что, пожалуйста, не продавайте дома татарам – они будут возвращаться и здесь… Ну, там рассказывали разные небылицы о том, что будет, если крымские татары вернутся. И поэтому, естественно, вот такое вот было, знаете, напряженное отношение к нам, когда мы возвращались

И я очень хорошо помню свой такой вот первый… первое знакомство с тем, что вот… Я никогда не ощущала себя каким-то там особенным по отношению с другими. Я всегда считала себя равной. И когда мы приехали в Крым, я почувствовала, такое вот мое первое ощущение было: а что во мне такого не так, почему так относятся?

Мы пришли с мамой в отдел образования в Бахчисарае. И мама, как любой, наверное, родитель, который хочет хорошую школу для своего ребенка, она стала объяснять о том, что: «Вы знаете, моя дочка, она училась в школе с физико-математическим уклоном. Нам бы какую-то вот в таком направлении, поскольку у нее знания» и так далее, и так далее. И я сидела рядом с ней, и начальник отдела образования Назаренко (я очень хорошо запомнила эту фамилию), он сказал, что: «Вы знаете, вы не рассказывайте мне здесь много о знаниях вашей дочери. Потому что ваши узбекистанские отличники у нас здесь троечники». И выписал нам направление в школу № 4 в Бахчисарае. Мы, естественно, вышли, и всю дорогу домой мама мне говорила о том, что какая большая на мне ответственность, и что ответственность не только за меня и за нашу семью, поскольку я носитель фамилии, но и ответственность за всех крымских татар, которые здесь. И я должна быть очень… Ну, она мне объясняла, какая ответственность на мне лежит: что если я буду плохо учиться, это значит, что будут плохо думать не только обо мне и о нашей семье, но и обо всех крымских татарах.

И я с таким напряжением пришла первый раз в эту школу. Нас было трое крымских татар в классе. Мы сразу друг друга узнали, потому что мы все были в очень сильном напряжении в таком, и как-то так сгруппировались. Ну, класс оказался очень дружным, нас приняли очень хорошо, и вот на уровне такого общения проблем не было, и всё оказалось гораздо проще.

Преподаватель русского языка и литературы Давиденко Любовь Александровна, я очень хорошо ее помню и с большим уважением, правда, к ней отношусь, когда на первом занятии, она попросила нас, крымских татар, написать диктант. И весь класс, у них было какое-то свободное занятие в этот период, а мы писали диктант. Она говорит: «Я должна определить уровень ваших знаний». И когда мы его написали, она при всем классе сказала, что вот крымским татарам я должна добавлять 0,5 баллов за то, что они не славяне. Но они пишут лучше, чем все вы здесь вместе взятые. И как-то так нам стало немножко проще и легче.

Класс был очень хороший. Нас восприняли очень дружно. Это немножко другой оказался менталитет, чем тот, который был в Узбекистане. Потому что там все-таки мусульманская среда, есть определенные правила поведения между, ну, девочек и мальчиков. В Крыму оказалось всё гораздо…

І.: Демократично.

Е.А.-Ч.: Демократично, раскованно, да. Для меня даже в некоторых моментах было как-то немножко даже… Ну, как? Я для себя так ощущала, что очень мало воспитания. Потому что у нас не позволялось там, например, нецензурно… Ну, для меня вообще это табу, закрыто, нельзя. Но чтобы в школе нецензурно выражались – в Узбекистане такого не было. Как-то вот статус учителя, преподавателя был очень высокий, все даже побаивались его. В Крыму было гораздо всё проще, на самом деле. И мы как-то так вот закончили школу.

Потом был очень сложный период выбора профессии. И я, конечно, вы знаете, у нас у всех бывают какие-то детские мечты, и я всегда хотела быть почему-то, у меня было три выбора для меня, вот я сейчас себя часто вспоминаю. Я хотела быть либо стюардессой и летать на зарубежные вот эти вот рейсы. Не знаю, почему. Мне нравилось, как они красиво выглядели. Либо переводчиком с английского языка, либо диктором телевидения. Вот для меня вот почему-то вот такие были приоритеты.

И первый мой, естественно, выбор: я пошла, поступала на романо-германскую филологию Таврического национального университета. И, безусловно, я переоценила свои способности. Потому что там нужно было иметь не школьные знания языка, а гораздо выше. И, естественно, я не поступила. Такой для меня был немножко шок. Потому что я хорошо училась в школе.

И в то время, когда, там, мои школьные друзья, которые учились гораздо хуже меня, поступили, я, как бы отличница, не поступила. Для меня был такой немножко стресс.

Но ничего. Я закончила курсы бухгалтера и пошла работать. Год я проработала, а затем на следующий год я уже поступила сама. Это был другой уже, такой осознанный, взрослый выбор. Я поступила на экономический факультет и закончила его. Закончила, потом была работа. Работа была связана, в первую очередь, с бухгалтерией. А потом меня пригласили работать в Бахчисарайскую районную государственную администрацию. И, да, я начала там свою работу и там отработала, 13 лет своей жизни отдала. Начала со специалиста первой категории отдела планирования и управления экономики. Потом была начальником отдела этого планирования. Потом стала начальником управления экономики. Ну, и последняя должность моя – это «заступник голови» Бахчисарайской районной государственной администрации. Курировала вопросы я экономики, бюджета, межнациональных отношений, избиралась депутатом городского совета, была один раз городского совета, председателем планово-бюджетной комиссии, затем два раза – районным, депутатом районного совета. Избиралась самостоятельно, люди голосовали. Ну, вот так.

І.: А сім’я, особисте життя як у вас склалося?

Е.А.-Ч.: Да, да, да. У меня второй брак. От первого брака у меня есть сын. Но я считаю, что у меня не один сын. Потому что у меня у мужа еще трое детей. Поэтому мы считаем, что у нас четверо детей. Сын уже взрослый, женатый. Дети – тоже, две дочери мужа замужем. У них уже вместе у нас четверо внуков. И младший сын мужа от первого брака, он живет с нами. Он с маленького возраста (ну, по определенным обстоятельствам) жил с нами всегда, я его воспитывала. Он сейчас здесь вместе с нами. Дети старшие в Крыму. Они посчитали, что они должны быть вместе с народом с нашим и живут там. Это очень сложно. Как для мамы, для меня это, ну, просто это такой «тягар», вы знаете, постоянно ты в переживаниях. А младший здесь. Он сейчас будет поступать, заканчивает колледж и будет здесь.

События 13-го года. Ну, вы знаете, мы всегда, крымские татары, мы голосовали за демократические силы. Сначала это был «Народный рух Украины» Черновола. Потому что мы понимали, что только с демократическими силами, которые являются такими приверженцами европейских стандартов и отношения к правам коренных народов, мы можем свободно жить на своей Родине. Потому что вот всё это время, с момента нашего массового возвращения в Крым, наверное, до 14-го года крымские татары воспринимались таким фактором опасности в Крыму. И украинским сообществом, в том числе, и теми людьми, которые управляли этим государством весь этот период. Поскольку, во-первых, мусульманский фактор, мы мусульмане. Это что-то такое непонятное, неизвестное. Второе: какие-то такие, знаете, стереотипы, которые были положены еще в период Советского Союза, когда крымские татары (и другие народы) воспринимались как предателями. Да. Третье: это такая уже сложившаяся, ну, наверное, я думаю, уже очень далекая российская историография, Российской империи, которая потом приняла на себя, ну, новое вот это, вновь образованный Советский Союз, когда крымские татары воспринимались как враги.

Ну, и, безусловно, еще один фактор, который влиял на это, – это вот влияние России, которая всё время была в Крыму. И, по сути, в Крыму Украины было очень мало, а очень много было России. И финансово, и культурно, и на уровне поддержки гражданских инициатив России было очень много.

К сожалению, на тот период вот эти все факторы срослись, и крымскотатарский фактор, крымскотатарский народ воспринимался чем-то очень опасным, фактором дестабилизации. Вот эти мифы о том, что крымские татары могут потянуть Крым в сторону Турции – нами вообще абсолютно, этих мыслей абсолютно никогда не было. Ну, вот они муссированно находили.

І.: Спекулювали.

Е.А.-Ч.: Спекулировались, да. И я очень хорошо помню, когда меня назначали заместителем главы Бахчисарайской райгосадминистрации, вообще, эта процедура, она достаточно простая. Представление дает глава администрации, формально проходило обычно какое-то собеседование, и потом было распоряжение Совета Министров АРК о назначении на должность. В моем случае я прошла три или четыре собеседования. И это были очень серьезные собеседования, на которых задавались вопросы, которые я даже не должна была курировать. Например, мне задавали вопросы, связанные с сельским хозяйством, например. Хотя это был отдельный зам по сельскому хозяйству, и я не могла заниматься его полномочиями. То есть очень долгий был процесс этого назначения. И всё потому, что это, во-первых, кандидатура крымскотатарская. Ну, в конечном итоге, безусловно, меня назначили, и я была допущена к секретной информации. Ну, я не знаю, насколько сейчас есть это, но некоторые из замов допускаются к секретной информации. И вот эти вот замы, они проходят специальные обучения. И одно обучение было связано с чрезвычайными ситуациями, которые возможны в Крыму.

Я, наверное, не раскрою сейчас, уже могу об этом говорить, поскольку ситуация абсолютно поменялась, у нас была такая вводная. Значит, агрессивно настроенные крымские татары устраивают беспорядки с целью объединения с Турцией. Вот это была вводная, которую мы должны были, ну, рассматривать и четко понимать, какие действия органов власти в случае вот этой опасности. И на мой вопрос… Преподаватель был из Киева, приезжал. И на мой вопрос: «Почему вы рассматриваете именно это угрозой? Вы не рассматриваете угрозой Российскую Федерацию?» он сказал: «У нас подписан договор с Российской Федерацией о дружбе и мире. Поэтому у нас не может быть такой ситуации. Поэтому мы рассматриваем вот это». Вот это, мне кажется, очень четко показывает уровень отношения к крымским татарам.

Ну, и плюс, конечно, приходилось очень сильно преодолевать вот это вот негативное отношение населения. Почему? Потому что в период моего избрания депутатом городского совета, я считаю, что это интересный факт, который исследователям может быть полезен, у нас был такой абсолютно бытовой случай. В детский садик города Бахчисарая была трудоустроена крымская татарка на должность воспитателя, и она собрала группу крымскотатарских детей. Но особенность ее была в том, что она была верующая. И у нас часть крымских татар, не в большинстве своем, конечно, они, так скажем, глубоко верующие и покрытые. То есть согласно мусульманским нормам они закрывают лицо и не показывают определенные… длинные платья, закрытые руки, закрытые волосы. Вот в таком виде она. Ну, это очень симпатично смотрится, если это не черное, конечно, одеяние. Крымские татары, в большей степени это не «притаманно» для нас, скажем так. Но в последние годы эти направления, они получили такое широкое развитие, как мне кажется, тоже с такой целью разделить крымскотатарскую монолитность. Потому что мы, по сути, очень политически активная нация. И для того чтобы разбить нас, внедрялись вот какие-то разные такие течения. И часть населения, безусловно, переходила в эти направления. Но среди всей этой большой массы таких течений есть определенное количество людей, которые просто веруют, и они не являются членами каких-то сект,

ну, мусульманских направлений таких вот, они просто верующие. И вот эта девушка, она была вот из такой категории: она просто была закрытая.

И мамочки, которые приводили своих детей в этот детский садик, им не нравилась эта вот закрытая девушка, и они написали обращение в Бахчисарайский городской совет с требованием закрыть эту группу, потому что они считают, что, ну, она террористка, она чему-то непонятному учит детей, она разговаривает на непонятном нам языке, мы не понимаем, о чем она говорит с детьми.

Ну, это другие, это не те дети, которые ходили в группу к этой женщине, а другие. Потому что было время, когда в определенное время дети выходят во дворик, и они там все между собой коммуницируют. И вот этим мамочкам (а возможно, воспитателям которые работали там), им не нравилась вот эта девушка с нашими детьми, которые разговаривали по-крымскотатарски, и они написали такое заявление.

И я как председатель планово-бюджетной комиссии, там еще ряд председателей разных комиссий городского совета Бахчисарайского, мы рассматривали это заявление. И всё вроде бы как шло пока в таком, ну, достаточно таком русле, где я себя ощущала, что, да, наверное, у людей очень мало информации о нас, им нужно просто рассказать, что это и почему она так ходит, что это не есть опасность и так далее. Пока одна из местных жителей нашего города не сказала такую фразу, что: «Вы знаете, вот как эти татары понаехали, у нас вот в магазинах перестали продукты залеживаться. Потому что они покупают мешками муку, картофель, сахар. И воды у нас даже сейчас мало стало».

И вот как-то это меня настолько задело в тот период. Действительно, крымские татары, традиция такая у нас, вы знаете, мы действительно покупаем мешками муку, мешками картошку. Почему? Потому что я думаю, что это вот…

І.: Ну, великі сім’ї.

Е.А.-Ч.: Во-первых, большие семьи. Во-вторых, вы знаете, ситуации могут быть разные.

І.: Пережили стільки всього, і вже страх певний є.

Е.А.-Ч.: Да. Во-вторых, у нас дома никогда не бывает, чтобы… постоянно мы ходим друг к другу, мы очень социальные такие. И когда кто-то приходит в гости, считается абсолютно дурным тоном поставить ему на стол только чай и кофе и там какой-то «смаколик». Это считается просто отсутствием воспитания. Мы должны накрыть на стол. На столе должно быть всё. И гости должны уйти сытые. И даже если они у нас не кушают дома, это значит, что мы приготовили невкусно. И это значит, что потом ты будешь думать: «Наверное, что-то я сделала не так». Понимаете? Ну, это такая вот традиция: мы действительно покупаем много. Но это вот лишний раз подчеркивает вот такое, знаете, отношение к крымским татарам. Это очень тяжело.

И на работу не брали. Мою маму с таким большим стажем, педагогическим стажем, она там имеет звания определенные с Узбекистана, ну, она действительно очень хороший педагог, такой еще, знаете, старой-старой формации, когда она после работы приходила и звонила родителям и говорила: «Вы знаете, мне что-то не понравилось настроение вашего сына. Мы должны с вами увидеться и поговорить, потому что мы мальчика можем упустить». То есть вот такой вот педагог старой формации. Ее не брали на работу. Ее взяли на работу воспитателем общежития СПТУ. И она, где-то, да, она себя пересилила. Потому что нужно было как-то жить, нужно было как-то зарабатывать. И мы как раз попали в такой период сложный, переезды наши, когда попали вот в этот развал Советского Союза. И когда все деньги, на которые мы продали наше жилье в Узбекистане и приехали в Крым с надеждой что-то купить, в один день оказались просто копейками. И я очень хорошо помню этот момент, когда моя мама в одну ночь поседела. Я училась в школе, и меня вроде как это не особо касалось. Но я когда пришла со школы, она сидела вот так вот за столом. И когда утром я проснулась, мне нужно было идти, она так же продолжала сидеть, но она оказалась вся седая. То есть вот этот шок: что ей теперь делать, мы остались совершенно без денег. Ну, такие вот сложные моменты были, очень сложные. И, безусловно, живя вот в этой вот…

Еще хотела сказать, что вот были такие, опять-таки, в Крыму были такие сферы, где крымских татар, ну, абсолютно не допускались. На государственную службу устроиться было очень сложно. Получить какую-то должность – ну, это очень сложно.

Прокуратура, СБУ, милиция – ну, практически не было крымских татар. А я думаю, что если бы в СБУ были крымские татары, наверное, ну, не допустили бы этих моментов, вот абсолютно откровенно.

Но, вместе с тем, вы знаете, нам удавалось развиваться в Крыму. Не благодаря, безусловно, вопреки, но у нас был крымскотатарский театр, у нас были библиотеки крымскотатарские, мы открывали школы. Причем, знаете, вот национальные школы. Не просто требовали и нам давали какие-то старые здания. Мы находили всегда какое-то финансирование, чтобы их отремонтировать. Мы находили, сами родители скидывались деньгами, чтобы купить какие-то там, ну, такие вот (ну, как сказать?) підручники. Да? Чтобы как-то украсить этот класс национально и так далее.

То есть там, где мы жили, мы всегда скидывались деньгами и прокладывали себе водопровод, свет и так далее. То есть мы не ждали, когда это сделает государство. Мы просто внутри были такие очень социально мобилизированные и создавали для себя условия, чтобы жить нам было очень комфортно.

Ну, и, безусловно, с приездом крымских татар вот эта вот торговля очень сильно оживилась. Потому что работы – никто на работу брать не хотел. Людям нужно было что-то делать. И, конечно, что они могли? Они могли растить что-то на тех участках, на которых они жили и продавать. И я хочу сказать, что вот в Бахчисарай когда мы приехали, там был один маленький совершенно рынок с ограниченным количеством товаров. Но вот уже в 13-м году у нас было четыре рынка. Представляете? И это так было много. Ну, на самом деле много.

А после того как чуть-чуть люди стали на ноги уже у себя на Родине, дальше уже, ну, конечно, были требования и политического характера. Потому что, понимаете (как сказать?), когда я первый раз приехала в Крым, мы оказались в очень плохих условиях. Поле того как мы жили в Узбекистане, где у нас была горячая вода, холодная вода, все нас знали, уважали, ты приезжаешь в среду, где тебя (ну, как?) особо не ждут, не хотят, не воспринимают. Ты как-то стараешься показать, что ты не опасность, ты абсолютно адекватный, ты нормальный, ты чего-то стоишь. Да? И, вместе с тем, постоянно ощущаешь такую вот, ну, враждебность, что ли. Да? Понимаете? Это очень непросто.

Но, вместе с тем, как мне кажется, вы знаете, нам удалось с местным населением подружиться. Во всяком случае, если бы не было вот этих вот политических манипуляций, мне кажется, ситуация могла развиваться очень, ну, так, долго, конечно, но, в конечном итоге, мы бы просто узнали друг друга. Мы, по сути-то, и узнали друг друга очень хорошо. Но, видимо, не до конца. Но для украинцев мы были закрытые все-таки. Потому что, ну, наверное, вот эти люди, которые, работая, в украинских спецслужбах и параллельно работая от России, давали ту информацию, которую им диктовала Россия. Потому что России было очень выгодно иметь фактор.

І.: Ну, зрозуміло, що Росії нетреба було солідаризувати вас з українцями. Навпаки, треба було весь час створювати певні конфлікти.

Е.А.-Ч.: Абсолютно правильно.

І.: І тут як би зрозуміла їхня політика. Вона ж велася не один рік, не останній рік. Вона велася десятиліттями.

Е.А.-Ч.: Да, да. Если не «сторіччями», знаете?

І.: Вона постійно там була.

Е.А.-Ч.: Да, да. После того как была аннексирована, первая аннексия, мы считаем, первая аннексия 1783 года, и государство Крымское ханство потеряло свою независимость, Российская империя взялась за украинцев. И мы в судьбе своей очень сильно похожи. Мне кажется, поэтому мы очень так хорошо понимаем друг друга. Просто нам очень долгое время навязывали вот эту враждебность друг другу. Понимаете? Хотя, по сути, если, наверное, мы когда-нибудь напишем нашу настоящую историю, мы, наверное, больше друг другу друзья, нежели можем даже представить.

И нас объединяет не просто одна территория и не просто, наверное, общие беды, которые свалились на нашу голову из-за наших очень амбициозных имперских соседей, а, наверное, есть что-то другое более общее. Возможно, даже что-то в генах общее. Понимаете?

Просто мне кажется, крымские татары как нация, мы немножко старше. И у нас ощущение вот этой нашей земли, оно настолько сильно развито. Потому что вот мне вроде бы как рассказывали эти сказки о Крыме. Да? Но когда я приехала туда, у меня было ощущение: нет, мне не нравится. Ну, сколько мне тогда лет было? Это был 10-й класс. Мне не хотелось. Потому что мы жили тяжело, денег не было. Я ощущала, что постоянно, ну, как-то не так, как-то не так. Вот школа, школьные друзья, молодежь – у них не было этих проблем. Но старшее поколение – да, оно жило вот с этими стереотипами. И на каждом этапе ты то ощущал. Но как бы это сказать? Я вернусь к этому чуть позже. Хорошо?

Так вот мы всегда выбирали демократические силы. Потому что знали, что с ними будущее. Наш выбор был за Черновола. Наш выбор был за Ющенко в первую революцию. И, естественно, когда произошли события 13-го года, мы восприняли это как свою боль. Потому что, знаете, сегодня, кстати, 19 марта. И 19 марта 92-го года крымские татары приезжали в Крым с требованиями земли и так далее, и так далее. Это был первый, наверное, Майдан в Киеве, я так думаю, в современной Украине. И тогда тоже «Беркут» очень сильно и жестко повел себя по отношению к крымским татарам. И сегодня я с утра вот просматривала некоторые старые публикации 98-го, 95-го года, когда пишут, что… Ну, украинские издания, по-моему, газета «Сегодня» это была, написала о том, что крымские татары являются тягарем для Украины. Потому что они постоянно требуют и так далее. И что не Украина их депортировала совершенно, а мы оказались вот должны. Хотя, по сути, мы не просили чего-то особенного. Да? Мы просили землю: дайте нам землю. Мы же не просим возвратить наши дома, которые у нас были. Мы понимаем, что там живут другие люди, и они не виноваты. Мы просили землю, чтобы мы могли построить себе дома. И мы просили равных прав по отношению к себе. Но вот эти стереотипы, они срабатывали так.

И события 2013 года, Революции Гідності, нами было воспринято, ну, сердцем. Мы понимали, что это правильный демократический выбор Украины. И я очень хорошо помню, что уже тогда очень сильное было разделение. Понимаете? Вот даже в рамках администрации, государственной структуры, было четкое разделение тех, кто за, поддерживает события в Киеве, поддерживает Майдан, и те, кто был против – антимайдан. Но тогда мы должны понимать, что в Крыму тогда превалирующее большинство было у «Партии регионов». И они, конечно, большую роль в этом процессе играли. И, вы знаете, странные такие обрывочные, возможно, оттуда сюда прыгаю, но просто сейчас вот как идет, как вы сказали.

І.: Ничего страшного.

Е.А.-Ч.: Както-то так странно получалось, что определенная часть населения получала какую-то информацию, которую не получали мы. И вот 26… 27 февраля 2014 года, уже после митинга 26 февраля у стен парламента Крыма, с утра у меня звонок от главы администрации, и он просит меня, я немножко опаздывала на работу, и он говорит: «Эльмира, ты где?»

Я говорю: «Я еду на работу. Буду буквально, – говорю, – минут 15. Я опаздываю, но я буду». Он говорит: «Хорошо. Срочно зайди ко мне в кабинет». И я захожу, там сидят заместители и руководитель аппарата. Глава администрации и я – мы крымские татары, два заместителя – ну, русскоязычные, скажем так (ну, я не знаю их происхождения), и глава аппарата – тоже русскоязычный. И глава администрации говорит: «Произошел захват правительственных зданий. Мы должны определиться, как нам быть дальше». И два заместителя… Руководитель аппарата принял такую, знаете, нейтральную позицию: ни туда, ни сюда. Два заместителя русскоязычных, они говорят: «Это бандеровцы». А мы сидим с главой администрации, друг на друга смотрим, и я говорю, я произношу это: «Это Россия». И они мне говорят: «Да нет. Ты что? Это бандеровцы». Информация, что вот приехали бандеровцы к нам. Понимаете? Я понимаю, что какую-то информацию они откуда-то получали. Откуда была эта информация – я не знаю. Но вот это вот сильное влияние России.

І.: Ну, це інформаційна така війна вже почалася тоді.

Е.А.-Ч.: Да. Она началась очень давно. Понимаете? Очень давно.

І.: Просто тоді вже, на момент Майдану, вони так масовано оцю пропаганду почали втюхувати, що це ж треба, щоб люди вірили в такі якісь, взагалі, фантастичні історії.

Е.А.-Ч.: Да, да, да. И, знаете, мне кажется, события 14-го года – это была точка. А начало было гораздо раньше: когда в Крыму проводились финансированные Россией фестивали «Великое русское слово», когда в Крыму поддерживались большое количество СМИ, общественных организаций пророссийского направления, когда в Крыму поддерживалось казачество, которое никакого отношения к украинскому казачеству не имело. А это то казачество, которое Екатерина создала в противовес настоящему украинскому казачеству. Понимаете? С их такой вот заангажированностью, стереотипностью. И я думаю, что это было прямое финансирование, когда очень большое количество граждан России приобретали жилье в Крыму, и у нас были населенные пункты, в которых не было ни одного гражданина Украины, а проживали все иностранцы – граждане Российской Федерации. Они просто покупали дома, земельные участки и так далее. Со стороны властей воспринималось это как, ну, вполне нормально. Когда большое количество бизнеса было в Крыму российского, который финансировал разные политические партии российского направления.

І.: Там одного Лужкова скільки готелів на ЮБК.

Е.А.-Ч.: Абсолютно правильно, да. А то, что происходило в Севастополе, когда заработная плата моряков российского флота была в несколько раз выше, чем заработная плата украинских моряков. И, безусловно, это создавало такую, знаете, деградацию. Когда День российского флота в Севастополе отмечался ярче, чем украинские праздники. Этого не нужно было допускать, невозможно было этого допускать. Понимаете? Но вот случилось так, как случилось.

Но во всем этом, вы знаете, я вижу очень большой один, один очень большой плюс. Мы, крымские татары и украинцы, мы узнали друг друга. И это очень большой плюс, который… Мы могли еще 100 лет узнавать друг друга, знаете, вот таким эволюционным путем. А благодаря вот этим событиям мы просто узнали, кто есть кто. И это, наверное, самый большой плюс этой ситуации. И, возможно, лет через 50, когда мы сможем оценить всё, что происходило, и когда мы будем иметь очень большой массив информации о том, что происходило там, а я верю, что справедливость восторжествует. Потому что не может быть, в этом мире всё сбалансировано, правда всегда побеждает зло, и добро всегда побеждает зло, и правда против кривды всегда побеждает. И мы будем иметь всю информацию полностью, и тогда, наверное, мы сможем… и когда мы сможем уже простить Российскую Федерацию, весь ее народ за то, что они сотворили с нами, мы, наверное, их поблагодарим за то, что они так смогли открыть нам друг друга.

Потому что мы могли еще очень долго не понимать. А сейчас, мне кажется, в большинстве своем, ну, мы открыты и понятны друг другу. И мы стали понимать украинцев, крымские татары, и вы нас понимаете и не воспринимаете врагами. И это очень хорошо. Вот.

А что касается тех событий (зітхає), ой, очень трудно сейчас вспоминать. Вы знаете, сейчас аж мурашки идут по коже. Но не от того, что холодно, а от того, что это всё болит. Постоянное было состояние тревоги. У нас в городе две воинские части. И где-то с 20-го числа появились вот эти вот непонятные люди (или, может быть, я ошибаюсь, может, чуть позже), вот эти «зеленые человечки».

Я подходила к ним сама лично и говорила: «Вы кто? Кто вы?» Они молчали. То есть у них, видимо, был дан приказ не вступать ни в какие контакты, ничего не говорить. «Что вы здесь делаете? Почему вы сюда пришли?» Нет. Ну, не отвечают.

Стала мобилизироваться так называемая «крымская самооборона», в которую стали входить в основном люди, которые вели такой, знаете, асоциальный образ жизни. Люди, которые еще вчера любили выпить и так далее, они вдруг, у них появились какие-то большие деньги. И вот в магазине продавцы говорили: «Слушай, он еще вчера здесь приходил, просил на бутылку, а сегодня он пришел и скупил большой пакет продуктов. Откуда у него деньги?» Они стали одевать вот эту защитную форму. Мы стали понимать, что это какие-то там идут сбор людей. Им платили там действительно очень хорошие деньги.

У нас как-то, вы знаете, очень вот ситуация, когда мы оказались по две стороны баррикад. И вот это население, с которым мы еще вчера, как нам казалось, подружились, оно вдруг стало проявлять какие-то очень яркие татарофобские настроения, когда вдруг они стали говорить: «Слушайте, ну, вы, татары, здесь не надолго. Ваш дом хороший. Я твой дом выбираю. Я там буду жить». Понимаете? То есть вот такие вот моменты происходили. И на бытовом уровне было очень много конфликтов, стало возникать, вот именно на таких моментах.

Старики, которые еще помнили депортацию, для них это вообще был стресс. Они боялись, что нас опять депортируют. И у нас были случаи, когда старые люди, они вот паспорт, все свои документы держали в одном месте и собирали вот эти вот вещи, потому что они боялись. Настолько поднялся градус вот этих вот татарофобских настроений, что настолько было опасно и страшно. Понимаете? А потом… В основном мы жили так достаточно компактно. Да? Нам давали там территории, и мы компактно там все жили. И вот в этих местах компактного проживания мужчины наши приняли решение охранять территорию, чтобы не было никаких провокаций. Очень часто появлялась информация о том, что могут быть какие-то провокации, которые потом создадут какой-то межнациональный конфликт здесь. И очень важно было не поддаться на провокации. То есть мы своим детям и в других семьях, и везде на собраниях, мы все говорили друг другу: «Главное – не поддаваться на провокации».

Параллельно шли вот эти акции женские. Мы выходили на улицы с шариками желто-синими, с плакатами что: «Мы не хотим войны. Нас не нужно защищать». И к нашим акциям присоединялось большое количество, ну, не крымских татар – русскоязычных украинцев, русских, которые ощущали своей Родиной Украину. То есть для них это тоже был такой шок.

Ну, мы как-то тогда все так поделились, знаете.

У меня даже моя есть личная история. У меня была подруга в Крыму, украинка, с Винницы. И мы очень долгое время дружили, и дружили очень хорошо. А вот эти события нас, ну, просто отдалили. И я ей говорю: «Послушай, нам Украина, по большому счету, крымским татарам, мало что дала. Мы приехали сюда – мы всё выбарывали. Но ведь вам Украина дала очень много. Она дала вам здесь квартиры, вы получали. Вы получали земельные участки. Вы получали возможность работать, учиться. Это всё было за счет этого государства. Как вы может быть такими неблагодарными?» А она говорит: «Ты не понимаешь. Крым всегда был российский». И тогда я поняла. Я просто говорю: «Подожди, как он всегда был российский? Здесь было Крымское ханство. Здесь 300 лет было наше государство». И я поняла, насколько мы… Ну, понимаете, это была иллюзия дружбы. Потому что мы не «торкалися дуже таких важких тем».

І.: Глибоких.

Е.А.-Ч.: Глибоких. Триггеров таких. Понимаете?

І.: Ну, так. Поверхово так.

Е.А.-Ч.: Мы старались уходить от этих тем и как бы интегрироваться в это крымское сообщество бесконфликтно. Потому что очень важно было нам жить на своей Родине. Понимаете? И это насколько, вот опять вернусь к этому глубокому ощущению, что это твоя земля. И ты нигде себя больше не ощущаешь так, как там. Ты настолько врастаешь руками, ногами, корнями и думаешь: «Вот это мое. Здесь я хочу жить, и я хочу, чтобы здесь жили мои дети». У нас очень маленькое количество людей. Вот заметила я, с украинцами общаюсь, они говорят: «Ну, мы родом (условно) с Харькова, но хотим, чтобы дети переехали в Киев, там перспективы больше». Ну, и так далее. У нас даже в мыслях этого нет. Потому что мы своим детям внушаем и говорим с детства, и нам так родители внушили, что всё, что у нас есть хорошего, мы должны здесь делать. Вот наше место реализации – Крым. И, в принципе, мы к этому шли. Потому что вот в последние годы очень много туристов с Украины приезжали и говорили: «Ой, у татар лучше кушать в кафе, там вкусно». Или покупать на рынке у крымских татар. Почему? Потому что, понимаете, вот мы как бы вот так укоренялись. Потому что мы понимали, что вот это кафе маленькое, пусть оно некрасивое, пусть оно на два-три столика…

І.: Але там чебуреки найдобріші або ще щось таке.

Е.А.-Ч.: Понимаете? Ну, оно потому что делалось (как сказать?) не только для нас и не ситуативно именно сейчас. Всё, что мы делаем, мы делаем наперед, на перспективу. Вот я всегда замечала этот факт: чем крымские татары отличаются от других проживающих в Крыму? Мы всегда думаем вперед. Вот если мы строим дом, мы не строим его для себя – мы строим для детей. Понимаете? Вот как-то вот так. А наши родители – для своих. Вот мы куда-то туда, вперед, в перспективу. А местное население всегда жило одним днем. И вот эти вот моменты. Понимаете, если бизнес, то ведь он не только для меня – он для моих детей и внуков. Если это дом, почему такой большой? Потому что семья большая. Для детей и внуков, чтобы всем там место было. Понимаете? Если там виноград посажу, то он должен быть самый лучший. Потому что это не только для меня – это для внуков. То есть это не временное место проживания, а то место, где мы будем жить, ну, как бы то, что останется после нас. Ну, вот долгими-долгими-долгими еще годами. Да?

И, по сути, как сказать, у меня был такой даже… Я училась здесь в академии госуправления, и мне предложили остаться дальше учиться в аспирантуре и предложили место в Министерстве экономики, экономического развития. Тогда только-только говорили о евроинтеграции. И вот мне в этом отделе предложили работу. Я приехала, помню, домой, к маме, и говорю: «Мама, никому не предложили, мне предложили. Ты представляешь? Я вот, значит, достойна» и так далее. Это Киев. А она так села напротив меня и говорит: «Эльмира, ты очень хорошо подумай, прежде чем сделать такое решение».

И я в какой-то момент… Я еще так сомневалась, а в какой-то момент вдруг поняла, что, ну, я себя больше нигде не вижу. Вот не вижу. Кроме своего родного Бахчисарая. Вот я хочу там жить, развиваться и всё, что у меня есть – потенциал, знания, навыки, – всё в эту землю давать. Понимаете? Что бы потом, когда меня уже не будет и когда будут жить мои внуки, чтобы они знали, что здесь была наша бабушка, она сделал вот это, это от нее осталось. Ведь это очень важно. Правда? Вот мы же тогда живем, когда о нас помнят. И вот эта вот любовь к земле своей, она очень сильная у крымских татар. Ну, и у украинцев тоже она присутствует. Вот это то, что нас очень сильно объединяет. Понимаете? Просто долгий период вот этого Советского Союза, он заставил нас как-то забыть о наших корнях: кто мы, что мы, а кто там, кто за нами стоит, почему мы такие, а не какие-то другие? Вот.

26 февраля был митинг. Мой муж, участвовали там, дети, все наши родственники, все мужчины были там. Женщинам не разрешили. Ну, во всяком случае, меня не взяли. Не взяли с собой. Сказали: «Нет. Женщинам там делать нечего». И весь день мы сидели и смотрели, что там происходило, на том митинге. Конечно, ситуация была очень напряженная. И когда митинг закончился, и не прошла эта сессия, которая должна была принять решение о референдуме, мы посчитали, что мы победили, знаете. И с таким чувством облегчения они все вернулись домой.

А на следующий день произошел вот этот захват. А потом стали появляться непонятные люди в городе. Они ходили группами. Очень высокие, видно, спортивного телосложения, хорошо организованные. Они просто патрулировали город, получается, как-то так это происходило. Потом пошли какие-то десанты из Государственной Думы Российской Федерации. Стали приезжать и рассказывать, как было всё прекрасно и хорошо. Я тогда работала еще на госслужбе и уже стала понимать, что, ну, не могу, не могу. Во-первых, не могу себя преодолеть в неприятии тех людей, которые в моем понимании оказались предателями. Не могу с ними общаться. И приходила домой и постоянно говорила: «Я буду уходить». (Технічна пауза)

И, знаете, мы когда в коллективе разговаривали, и я задаю вопрос, говорю: «Вы, вообще, что творите? Вы, вообще, понимаете, что вы делаете? Ведь Россия – это опасность». Вот, понимаете, вроде бы как никто нам об этом не говорил. Я толком на 14-й год даже географию Российской Федерации не знала. Потому что мне абсолютно было неинтересно, чем она живет. Да, какие-то ты видишь события, что там у них происходит, просто обращаешь внимание на что-то. Но глубоко не живешь этим. А коллеги наши по работе говорили: «Эльмира, ты знаешь, какие у них зарплаты высокие?» То есть, по сути, решение было принято, ну, скажем так, не сердцем больше, а больше кошельком. Потому что, ну, очень маленький процент людей там был все-таки, который считал, что, да, Крым – это Россия, исторически так было всегда. Вот их такое глубокое убеждение. Да? И когда там они мне говорили: «Я крымчанин в таком-то поколении», мне всегда смешно. Потому что вы можете быть крымчанами в таком поколении. Но вы должны понимать, что вы тоже те еще оккупанты, которые пришли после первой аннексии. И вы, естественно, не можете понимать, должны понимать, что вы тоже потомки тех оккупантов просто-напросто. Вот и всё.

Но, понимаете, вот эти темы, они всегда очень болезненные. Почему? Потому что люди основывают свои решения и свои умозаключения на знаниях,

которые они считают истиной, и совершенно не могут критически посмотреть на ситуацию. Потому что история вся, и современной Украины, и Крыма, она вся написана теми, кто нас победил. И там столько нелепостей, мифов и белых пятен, там столько забытых прекрасных героических страниц. Забытых специально, для того чтобы искоренить нашу внутреннюю, ну, идентичность, что ли. Понимаете? И в последние годы в Крыму очень часто была такая тема: мы – крымчане. Понимаете, такая вот обезличенная масса. Мы – крымчане. И меня всегда внутренне это как-то вот напрягало. И была какая-то передача, я помню, на телеканале «АТР» крымском телеканале. Тогда он был в Крыму, и был одним из лучших телеканалов. Потому что у них были очень высокие стандарты, и они давали очень такую хорошую, объективную информацию. У нас была тема, я там тоже участвовали, и я им говорила о том, что: «Послушайте, вот я ненавижу это слово – крымчане. Я не могу объяснить почему. Я могу только сказать, что, ну, невозможно взять и вырвать твою идентичность национальную и сказать: всё, ее больше нет, мы теперь крымчане». Нет. Мы все имеем свою идентичность, и мы этим богаты. Это не есть, ну, негативная какая-то черта. Если я считаю себя крымской татаркой, я горжусь этим. Если я могу гордиться своей национальностью, значит, я так же буду с уважением и достоинством относиться к людям другой национальности, если они будут уважать мою национальность. То есть, ну, вы понимаете, вот это вот какое-то такое вот было направление, тоже, мне кажется, навязанное нам, на вот обезличивание, что ли, чтобы вот…

І.: Ну, так. Як в Радянському Союзі: немає народів, є совєцький народ. Оце все переселення, мішанина – це ж і було, в принципі, задумане, для того щоб викорінити цю ж ідентичність.

Е.А.-Ч.: Да, абсолютно правильно.

І.: Так і Крим. Вони хотіли, щоб там були люди, яких можна купити за хорошу зарплату, а не було людей ідейних, які відчувають, як от ви кажете, свою ідентичність.

Е.А.-Ч.: Ну, вы знаете, по большому счету, Украина политику в Крыму же не вела. Ну, не вела. Национальной политики Украины не было. Культурной политики в Крыму не было украинской.

І.: Тому Росія там була хазяїном.

Е.А.-Ч.: Да, была хозяином, к сожалению. Ну, а что было потом? Потом были какие-то… Ну, я потом ушла с государственной службы. Я уже в апреле месяце не работала. В конце марта, если я не ошибаюсь, я уже ушла. И наш региональный меджлис, Бахчисарайский региональный меджлис, они рекомендовали меня на должность директора Бахчисарайского историко-культурного заповедника. Я очень сильно переживала. Потому что это не была совсем моя сфера. Ну, я человек очень такой, знаете, увлекающийся, мне история, особенно история крымских татар, – это моя, ну, такая вторая жизнь, скажем так. И я сначала боялась. А потом вдруг подумала о том, что, по сути, директор – это менеджер. А менеджерские способности у меня хорошие, я справлюсь, я смогу. И я посчитала, что работа в культуре – это не политика. И очень важно для нас, для крымских татар, понимаете, вот почему крымские татары в тот период не стали уезжать? Потому что нам нельзя уезжать из Крыма. Потому что второй раз мы уже не вернемся. Понимаете? И нужно было остаться всеми способами. Просто продолжать жить на свое земле.

Там вот такие конфликты были, когда некоторые женщины говорили так: «Я подожгу свой дом, но я отсюда не уйду. Я буду биться до последнего, но я не отдам этот кусок земли. Потому что это мое». Понимаете? И вот уехать с Крыма – у нас даже в мыслях такого не было. Потому что мы должны там оставаться. Это наша Родина. Почему мы должны уезжать? Да, нас сейчас очень мало, что мы не можем влиять на политические процессы в Крыму. Да, так произошло, без нашей воли.

Мы не участвовали в этом референдуме. У нас даже акция такая была. Ну, лепим дома кто что: кто – чебуреки, кто – пельмени. И мы всё это выставляли в сетях, чтобы показать, что я дома, я никуда не хожу, я дома. То есть мы не участвовали. И это беспрецедентно, при всем при том, что Россия, ну, пыталась максимально привлечь крымских татар в этот референдум. Им нужно было показать, что вот они тоже участвуют, посмотрите. Нет, этого не получилось. И до сих пор, вот седьмой год оккупации, крымские татары, находящиеся в Крыму, в политических процессах участвуют в очень маленьком проценте. Очень. Ну, если будет процентов 10, то это хорошо. Большая половина продолжает… Просто они (как сказать?) адаптировались к этой ситуации. Но они продолжают верить и ждать, когда их освободят. Представляете, вот ситуация такая. Уже седьмой год. И это происходит. Я там общаюсь с подругами, они говорят: «Эльмира, ну, вот Украина этого не делала». Вот постоянно эти разговоры.

Детский сад. На уровне детского сада. Ну, нужно же ребенка отдавать в детский сад? Правильно? На уровне детского сада у них флажки в российских «кольорах». И вот они потом приходят, и родители им дома объясняют так, как объясняли нам. Вот я сижу и говорю подруге своей: «Слушай, ну, это такая же ситуация, как вот мы с нашими родителями». Только не родители для нас это делали, а мои, например, бабушка с дедушкой. Когда они рассказывали, что Советский Союз – это плохое государство, что это несправедливое государство, это государство, в котором нет прав человека, нет прав коренных народов, что мы крымские татары, ты должна запомнить, что мы крымские татары, у нас своя история, наша родина – Крым. Вот это вот всё вкладывалось в головы. Причем это не было так, как я сейчас вам говорю. Да? А это было так, между разговорами, когда там бабушка с дедушкой рассказывали, какие были арбузы в Крыму. Да? Или как они там жили, какие песни пели, какие там легенды были и так далее, и так далее. Но это всё вот в какой-то момент, когда ты становишься взрослой, оно вдруг тебе вот раз – и картину твоего мира оно тебе показывает, и ты понимаешь, насколько это вот твое. Вот то же самое сейчас происходит и там.

Но есть небольшая такая вот, знаете, динамика. Потому что очень большое число русских и украинцев, которые чувствуют себя гражданами Украины, они сейчас чувствуют такое единение с крымскими татарами там. К сожалению, здесь, в Киеве, есть такое немножко перетягивание канатов между украинцами или русскими, которые проживали раньше в Крыму и потом переехали вынужденно сюда, и крымскими татарами. В Крыму такого нет. Они все очень близко друг к другу. И тенденция: они начинают изучать, например… Я даже не знаю, как их назвать одним словом. Не хочу называть «крымчане», просто не люблю. Ну, вот украинцы, русские, которые чувствуют себя гражданами Украины, они изучают крымскотатарский язык. Они пытаются понять друг друга. Они держатся друг друга. Они посещают совместные там какие-то «заходи» культурного плана или ходят на суды друг к другу. Понимаете? Это ведь, ну, такой очень большой шаг, о котором вообще невозможно было даже думать. И у меня есть знакомые, которые говорят так (они не крымские татары): «Если бы мне, там, в 12-м году сказали, что я буду за крымскотатарскую автономию, я бы не поверила. А сейчас я сама буду объяснять, почему так нужно». Понимаете? Насколько сильно произошел вот этот сдвиг в понимании друг друга, что мы не враги. Вот.

Возвращаюсь к тем событиям. Возвращаюсь к тем событиям. Понимаете, вот на моем личном примере, ну, я, правда, очень искренне рассчитывала, что культура вне политики. Но оказалось, что культура – инструмент российской политики.

И, по сути, они умеют этим инструментом… очень хорошо используют его, очень хорошо создают мифы, прекрасно, очень хорошо создают картинки, которые хорошо воспринимаются людьми. Понимаете? В общем, проработала я недолго в заповеднике – где-то около года. И тоже они сначала попытались… Понимаете, так сложилось в тот период, что Мустафу Джемилева уже, лидера крымских татар, депортировали, после событий 3 мая его не пустили. Потом депортировали Рефата Чубарова. И мой муж, Ахтем Чийгоз, он остался единственным таким очень активным лидером, уважаемым, авторитетным. И с ним тоже пытались там найти какие-то контакты. Даже большую сумму денег ему предлагали (ну, я думаю, что он сам вам это всё расскажет), он отказался. Потом пытались через меня повлиять. Не получилось. И когда они поняли, что не получается, тогда пошли очень большое количество проверок на работу. Меня проверяли: если уходит одна проверка, приходит другая, потом уходит одна, приходит другая. Приходит Следственный комитет, после Следственного комитета приходит налоговая и так далее, и так далее. Но, понимаете, я восприняла для себя эту работу, я оказалась…

Значит, последний раз крымский татарин возглавлял этот музей в 38-м году. Это был Усеин Боданинский, которого потом расстреляли. После этого крымские татары бахчисарайский дворец, музей-заповедник, который потом был объединен в большое количество памятников, около 182 объектов входило в состав, в том числе, ханский дворец, крымские татары не возглавляли. Они работали на разных должностях, но не были руководителями. И когда я там оказалась, я на себе такую ответственность почувствовала. Понимаете? Я вот как бы первая крымская татарка после такого длительного периода. И я должна сделать всё, чтобы сохранить объект. Вот это была моя задача и цель. Поэтому найти что-то, естественно, не могли. Потому что эта работа для меня была больше не работа как зарабатывание денег, а больше как честь. Понимаете? Вот такая вот причастность к чему-то очень важному.

И, естественно, проверки ничего не нашли. Причиной увольнения было то, что меня включили там в состав «работники культуры». Должна была состояться встреча с президентом России работников культуры. И меня включили в состав этой вот делегации, и я поехала, говорю: «Я могу как-то не поехать, не участвовать?» Мне говорят: «Нет. Тебя включили без ведома крымского вот этого политического бомонда». Ну, это был такой тоже, знаете, вот подход к мужу, через меня к мужу. Ну, и, естественно, я понимаю, мы дома с Ахтемом разговариваем на эту тему, и мы говорим о том, что если ты там будешь, ты должна говорить о том, что сейчас происходит в Крыму: о том, что депортировали Мустафу Джемилева, что крымские татары, что депортировали Рефата Чубарова. То есть политические тем нужно поднимать.

Ну, естественно, я понимаю, что да. Но я же женщина, понимаете, мне же тоже страшно иногда бывает. И я делаю всё, чтобы не попасть. Я не беру паспорт и так далее, и так далее. Но они пропускают меня без паспорта. Потом там проверка, всех обыскивают. Я говорю, что я мусульманка, меня нельзя трогать. Они говорят: «Проходите». В общем, я попала на эту встречу. Попала, и причем я когда зашла в зал и увидела, как они распределили вот эти вот… посадку, я поняла, что я попала в ситуацию в такую, где они сейчас потом будут использовать мою фотографию, чтобы потом говорить: «Крымские татары с нами». Понимаете? Потому что здесь сидит Умрихина, это директор Керчинского заповедника, рядом с ней сидит Путин, потом сидит Медведев, а потом посадили меня. Вы можете себе представить? И я понимаю, что я должна сказать, я должна сказать слово за крымских татар. Что другого выхода у меня нет. Иначе я опозорю своего мужа, в первую очередь. Потому что он проукраинский, все об этом прекрасно знали, он не соглашался с аннексией.

А я наивно полагала, что культура – это вне политики. Понимаете? Но нужно было, видимо, пройти этот свой путь. Во-вторых, я опозорю свой народ. И мы опозоримся на весь мир. Потому что мы не участвуем в политических процессах.

И я начинаю быстро думать, что же мне делать в этой ситуации. Сидит, значит, со мной рядом Медведев, и я смотрю: у него на бумаге повестка – кто выступает. Меня в выступающих нет. Я наблюдаю. Я быстро думаю. Значит, смотрю, что все выступили. Переворачивает он страницу, заключительное слово. И я тогда набираюсь наглости и обращаюсь к нему, говорю: «Я могу выступить?» Он говорит: «Да, конечно». И, значит, говорит: «Вот еще хотят выступить». И я ловлю на себе взгляды Правительства Крыма. Они понимают, что сейчас что-то скажет. И я, естественно, говорю о том, что вот  Мустафу Джемилева депортировали, Рефата Чубарова депортировали. Ну, и так далее, и так далее. Всё мое выступление есть в… Как это говорят? Они же ведут протокол всего, и где-то там на сайте оно есть, это выступление, о том, что я говорю, там есть. Ну, и вот я так выступила. После этого я получила длинный ответ Путина о том, что крымские татары, Джемилев, Украина, хунта и всё такое. Это был длинный очень ответ такой. Ну, и, естественно, после этого там оставались люди на какие-то, видимо… Я после этого ухожу. И меня там ловят работники министерства… (Сторонній звук) Я могу выключить?

Е.А.-Ч.: Меня там ловят работники Министерства культуры. Вы знаете, среди них тоже вот… Как сказать? Вот это то, над чем нужно еще работать. Потому что среди тех людей, которые оставались и продолжали там работать, в органах власти, были как те, которые были вот такие ярые очень, откровенные пророссийские сторонники, так и были те, которые, ну, неопределившиеся, скажем так, флюгеры такие, куда ветер дунет, так и были те, которые искренне верили в Украину. Вот искренне верили и надеялись, что всё как-то повернется, это всё так не может продолжаться. И я вот с одной из таких вот сотрудников, она меня поймала и говорит: «Эльмира, тебя сейчас уволят. Ты, – говорит, – понимаешь, что ты сделала?» Я говорю: «Да. Но у меня не было другого выхода. Если бы я этого не сделала, тогда я бы, ну, в первую очередь, сама себя не уважала бы». Ну, на кону стояли национальные крымскотатарские интересы, в первую очередь. Ну, и, естественно, вот это тогда побудило, и, конечно, потом меня уволили.

І.: Що сказали? Як пояснили?

Е.А.-Ч.: А никак не пояснили. Просто уволили и всё. Там не поясняют, не поясняют. В декабре меня уволили, 26 декабря, а 15 января моего мужа посадили. И потом, когда уже пошел процесс Ахтема, его обвинили в организации массовых беспорядков 26 февраля 14-го года перед зданием Верховной Рады Автономной Республики Крым и повесили даже двух, там два человека погибло. Но мы доказали, что эти люди не погибли на митинге. Просто уже прилепили всех подряд в это дело. И в материалах дела мы увидели справку, когда уже ознакамливались с делом, мы увидели справку работника бывшего СБУ, который на тот момент уже был в ФСБ, который написал, что недоговорные, во-первых, что недоговорные, а во-вторых, в отношении моего мужа, что он способен, очень авторитетный и способен в очень короткое время собрать большое количество людей. Вот. И они его посчитали опасным для Крыма в тот период. А он действительно очень часто ездил в Украину, встречался с Порошенко, с Петром Алексеевичем, тогда президентом, пятым президентом Украины, потом он встречался с Эрдоганом и активную вел такую деятельность.

А потом пошли похищения. Вернее, сначала была вот эта ужасная смерть Решата Аметова. Знаете, это было что-то, во что невозможно было поверить. Вот правда. Особенно то, в каком состоянии нашли его тело. Это был… Это был просто ужас. А потом стали пропадать еще активисты. А 26 мая украли Эрвина Ибрагимова. Это друг мой, молодой парень, очень активный, проукраинский, член Меджлиса, член Всемирного конгресса крымских татар, тоже очень ездил часто сюда, в Украину, передавал информацию, рассказывал, что происходит в Крыму, и хотел семью создать, встречался с девушкой уже. Вы знаете, я даже до сих пор не могу смотреть в глаза его родителям, его маме. Она, по факту, до сих пор живет возле окна. Потому что она ждет. Это ужасно.

И все стали искать его по всему городу. Все объединились в команды, стали прочесывать. Ну, везде, где можно было, везде, где можно искать. И наткнулись на видео. Видимо, те, кто украл, они просто не ожидали, что на магазине будет видео. И на этом видео видно, что остановили его милиция, его попросили в машину, он подошел туда, и через какое-то время он убегает. Он, видимо, понял, что это не милиция. И он убегает, и они за ним вот, видимо, они его поймали, и до сих пор мы его не можем найти.

И вот эти вот ужасные события.

Так было страшно тревожно. И ты понимаешь, внутренне понимаешь, что мужчины должны тебя защищать, они рождены для того, чтобы защищать женщин. Но ты настолько боишься (боишься за детей, за сыновей, за мужей), что перестаешь бояться за себя. Понимаете? Я всегда раньше, ну, увлекаюсь историей, много читаю, много смотрю разных фильмов, и всегда задавала себе вопрос. Ну, вот в Средние века, когда шли войны физической силой, насколько это, видимо, страшно вот человеку взять меч и биться с кем-то вот напрямую, физической силой. Но вот в этот момент я поняла, что иногда какие-то вещи, они превалируют над своим собственным страхом. И ты понимаешь, что ты тоже должен бороться, и не нужно бояться.

И у меня там такой диалог произошел с нашей соседкой. У нее двое сыновей. И она говорит, что я не отдам своих сыновей. Я их сейчас буду отправлять куда-то подальше, лишь бы они были в безопасности. И я ей говорю: «Ты понимаешь, я тебя понимаю как мама. У меня тоже один родной сын, второй тоже родной, ну, два сына. И я за них страшно переживаю. Но я понимаю, что если мы будем оправлять своих сыновей в безопасное место, то мы как нация, мы растворимся. Потому что ты когда рождаешь сына, ты понимаешь, что это мужчина, который должен защитить не только тебя, но и свою семью, и свой народ». И мы тогда очень долго с ней спорили. Она говорит, что… Я понимала это, но я понимала, что если какая-то ситуация встанет, я просто буду рядом с ними. Я не смогу сидеть дома и ждать, что там, какие весточки. Я просто пойду и буду рядом с ними – с моими сыновьями и с моим мужем. Так мне будет проще. И мне не будет страшно. Вот правда, я поняла, что мне не страшно будет. Понимаете?

И как-то вот после этого мы все очень осторожно стали относиться друг к другу. Мы стали более закрытыми. Ты уже не общаешься со всеми на все темы, как раньше. Да? Ты уже думаешь о том, а каких взглядов этот человек и как он воспримет тебя? Потому что потом, знаете, какие страшные вещи стали происходить, когда стало развиваться доносительство, когда людям платили за это? И, как оказалось, очень большое количество людей готовы доносить на соседей за деньги. И это страшно. Это страшно. От каких-то совершенно безобидных вещей, как машину поставили не на то место. Да? Когда сосед вызывает милицию, и выходит и говорит: «Как ты так мог? Ну, тебе-то что от того, что я свою машину сюда поставил?» Он говорит: «Ну, и что? Зато я сейчас вот получу». И заканчивая какими-то страшными вещами, когда они говорили о том, что: «Мои соседи – проукраински настроенные люди, и они собирают какие-то собрания. Пожалуйста, разберитесь с ними». Это страшно. Это страшно. (Зітхає) Ой. Это страшно.

Ну, а потом, понимаете, я как-то (и не только я, наверное, другие тоже), мы как-то скапсулизировались, что ли. Вот был какой-то… Исключили тех, которые имеют взгляды, отличные от наших,

и общались только вот в таком очень маленьком кругу тех людей, которые с нами одинаковых взглядов, и допускали к себе тоже очень маленькое количество других. Вот какое-то такое капсулизирование происходит.

Ну, и, учитывая, что я была полностью поглощена этим процессом мужа, я была гражданским его защитником, и практически каждый день мы с ним виделись, я понимала, что я единственный источник информации для него. Он человек, во-первых, он политик, и для него информация очень важна. Во-вторых, он очень социальный, для него общение очень важно. И я понимала, что сейчас мне нужно все мои силы, всё, то я могу, это вот бросить на то, чтобы его как-то поддерживать. Ну, и, конечно, я больше была связана вот с этим делом 26 февраля, с длительным этим процессом. Там было около 200 заседаний у нас, очень много.

І.: А хто вас підтримував, взагалі, в цих процесах і в цьому всьому?

Е.А.-Ч.: Вы знаете, первое время было очень трудно. Потому что когда у нас прошел обыск дома, люди стали бояться. Знаете, вот в их понимании мой муж, Ахтем Чийгоз, он был таким, ну, очень смелым, мужественным. Никогда ему ничего не будет. Потому что он такой очень резкий, он характерный, он харизматичный. И чтобы его посадили – для всех это был шок. И, знаете, это как получилось? Что если Чийгоза посадили, то что думать о нас? И когда я первое время шла по городу, я видела своих знакомых – они меня сторонились. И я поняла, что они боятся.

Это было очень обидно. Потому что у нас всегда в доме были люди. Всегда. А тут я осталась абсолютно одна. Ну, кроме нашей семьи. Семья, конечно, помогала. Но постепенно, постепенно люди (ну, как сказать?) находили какие-то свои опоры. И я очень часто сталкивалась с тем, что, ну, с такой вот незаметной поддержкой. Например, я могла приехать домой, а у меня возле калитки, возле дома стоит мешок каких-то продуктов. Я понимала, что они просто не хотят, чтобы я знала, кто это, но они вот так поддерживают меня. Или, зная, что сейчас у нас очень много денег уходит на процессы, на передачи, на поездки (потому что я каждый день ездила из Бахчисарая в Симферополь), кто-то там деньги передавал через знакомых и так далее, и так далее. Я чувствовала. А потом стали люди приходить на суды. Ну, это было невероятно, вы знаете? А потом появилась семья, которая приносила каждое судебное заседание еду для тех, что посещает. Понимаете? То есть чтобы люди… Заседания шли практически с утра до вечера. И люди приходили, и они сидели там. С боем, их не пускали, но они добивались, приходили и хотели выразить, что вот, Ахтем, мы с тобой, не переживай, мы здесь. В заседание суда не пускали – они под судом стояли. Холодно там, зима, холод, сырость – они все равно стояли. И вот эта семья, чудесная семья, они каждое судебное заседание привозили еду. А приходили на заседание там от 50 и выше человек. Вы представляете? А потом я как бы подхожу к ним и говорю: «Слушайте, мне так неудобно, вы здесь всех кормите за нас. Может быть, вам денег?» Они говорят: «Нет. Вот есть люди, которые говорят: вы готовите на суды – мы вам даем». То есть это такая была поддержка внутренняя, вы понимаете? И за счет это ты, ну, как бы сильный становишься.

Вот у нас дома даже когда был обыск, они же приехали со своими понятыми, окружили дом со всех сторон, люди в балаклавах. Это я сейчас так вспоминаю, а на самом деле было очень страшно. А моя какая-то внутренняя женская интуиция, она мне подсказала, видимо, что-то, и я детей отправила не ночевать дома. Я дома осталась одна, по факту. Старший ушел к моей маме ночевать, к бабушке, а младший ушел к сестре ночевать. И я сделал абсолютно правильно. Потому что у них был бы стресс. У младшего был бы стресс очень сильный.

А старший, он уже был в таком возрасте, когда его воспитывали как вот «маму надо защищать». И я не знаю, чем бы закончилось это. Потому что он бы не выдержал такого отношения, которое я там почувствовала по отношению к себе. Такого унижения – как женщина, как мусульманка, как крымская татарка – ну, я не видела в своей жизни. Я настолько себя униженно чувствовала. Они пытались… Хотя я потом поняла, они это делали специально, чтобы спровоцировать меня. И хорошо, что я… Ну, я на тот период не догадалась. Я потом только поняла, зачем они это делали. Но это было очень унизительно, правда. И мой сын бы не позволил старший такого отношения по отношению ко мне. И слава Богу, что его не было. Потому что я бы тогда очень сильно переживала. Вот.

И когда в какой-то такой тяжелый-тяжелый момент, вы знаете, мне так стало плохо, это первый обыск, вообще, с которым я в жизни столкнулась. И их так много, и они постоянно унижают тебя. Ты им говоришь: этого не делай. А они это делают прямо при тебе специально, глядя в глаза, с такой насмешкой, с такой вот ухмылкой. Вы знаете, это видно настолько, вы знаете. И я в какой-то момент зашла на кухню и попыталась налить себе стакан воды, чтобы как-то успокоиться. Потому что меня всю вот просто колотило от того, что я просто ничего не могу сделать. Вот просто мне не хватает сил. И я в этом кухонном шкафчике стеклянном увидела отражение, что у нас там на пригорке, мы там в низу таком живем, в низинке, а люди собрались на пригорке. И я вижу, что там как-то так людей, что ли, много. И я так поворачиваюсь, и мне так стало легко, что я не одна, что вот они там все есть. А там люди действительно они собрались все, они стояли до тех пор, пока у нас не закончился дома этот обыск ужасный. А на второй день уже, получается… Это Ахтема арестовали. На второй день они пришли. Ну, и дальше вот пошла эта вся эпопея с продлением этих сроков, содержанием его под стражей и так далее, и так далее. Вот.

І.: Ну, вас допускали як? Коли хотілося вам?

Е.А.-Ч.: Нет. Очень долгое время, где-то месяцев 7-8 вообще не виделись, и у нас не было ни связи… Я ходила, я там… Ну, как сказать? Знаете, есть такое выражение, как Чингисхан захватывал другие территории. Сначала попытался брать обаянием. Не получалось – тогда шел атакой, знаете. Так вот и у меня. Я сначала приходила и говорила: «Вы знаете, я жена. У нас дети. У меня очень много нерешенных вопросов. Мне нужно с ним согласовать какие-то вещи. Понимаете? Дайте мне свидание». – «Нет. Не положено. Не положено». Сначала вот так вот футболили. Потом я стала брать их в осаду, как говорится. Я прихожу с утра, сажусь у кабинета этого следователя Следственного комитета. А привезли людей с России, следователей, Башкортостан, вроде бы как мусульманин. Понимаете? И я пыталась как-то так чуть-чуть понять его. Я говорю: «Вы историю свою знаете/не знаете? Мы же с вами очень, ну, практически одинаковые». Он говорит: «Нет. Мы россияне». Ну, как-то так, знаете. Вообще этнической составляющей, вообще никакой исторической памяти, внутренней генетической памяти нет. Насколько она смогла их выхолостить. Это страшно. Это ужасно, когда ты не чувствуешь, кто ты. Вот. Не получалось.

Потом я, значит, садилась с утра, приезжала с утра, садилась под кабинет, сдавала заявление, чтобы… Они, естественно, мне даже не ставят штамп, что я там сдала заявление свое. Они говорят: «Ждите». И вот я с утра до вечера сижу там. Вот просто. Он выходит, заходит: «А что вы здесь сидите?» Я говорю: «Я не уйду, пока вы мне не дадите свидание с мужем». Ну, и потом там мне напрямую говорили: «Вы не получите сейчас с ним свидание». Потому что, ну, видимо, над ним работали, чтобы он на что-то склонился. Вот.

Но потом я нашла для себя способ – я просто сидела под СИЗО. Мне казалось, что я так ближе к нему, правда. Ему передавали. Он мне потом говорил. Вот эти вот работники, они так мимо проходили и говорят: «Ты знаешь, там такая какая-то девушка сидит под СИЗО целыми днями». И он говорит: «Я чувствовал, что они мне это говорят, чтобы я знал. Я, – говорит, – знал, что это ты. Я чувствовал это». И вот я там сидела постоянно. Мне казалось, что я как бы так ему морально помогаю. Но потом, когда пошел сам процесс уже судебный. Потому что судебный процесс очень долго не начинался. Где-то месяцев 8 или 9 вот он сидел в такой вот абсолютной изоляции: в одиночной камере, без общения, без свиданий, без ничего.

Единственное, что я передавала ему передачи: положенный набор продуктов этих всех.

И потом, вот когда только мы увиделись первый раз на судебном заседании, с боем я получила статус гражданского защитника, ну, и потом имела возможность ходить к нему в СИЗО. И тогда, конечно, я использовала это по максимуму. Потому что я каждый день к нему ходила, каждый день. Где-то, конечно, себя переламывала. Потому что это очень тоже неприятная процедура: там обыскивают постоянно и так далее, и так далее. Но я понимала, что я это делаю, потому что так нужно сейчас. Вот сейчас такое время, и сейчас так нужно.

Ну, а потом произошли какие-то странные события, вы знаете. Там даже какие-то комические такие вещи происходили у нас, когда я пыталась хоть что-то занести. Ну, там, какие-то продукты. И он говорит: «Эльмира, я так яйца хочу вареные. Принеси, – говорит, – мне вареное яйцо». И я, в общем… Всё же забирают у тебя, карманы обыскивают. А ты заходишь, у меня такая куртка была, и я положила их в капюшон. (Сміється) Потому что они капюшон никогда не смотрели. Ну, как бы так, два яйца варю. И у меня сумка в руках. И мне эта девушка, которая там, говорит: «Положите сумку в нижний ящик». И я забыла, что у меня там. И я, значит, наклоняюсь, и эти яйца выпадают у меня на пол. (Сміється) И там такая сразу у нее, естественно, истерика, она кричит, что это нарушение, вас сейчас накажут, вас посадят. Ну, я как бы понимаю, что, ну, за два яйца… Боже мой. Ну, вот были такие даже смешные… Я зашла к нему – я плачу. Это сейчас смешно. Но в тот момент это было так обидно. Потому что я понимала, что он у меня попросил эти два яйца, что у него даже этих двух яиц нет. И я ему не принесла. Я к нему захожу – у меня вот такие глаза полные слез. Он говорит: «Что случилось?» Я говорю: «Ты знаешь, я тебе два яйца не принесла». Он говорит: «Да ладно. Не переживай. Главное – что сама пришла». Ну, вот такие вот моменты были.

Но, учитывая, что я ходила в это СИЗО каждый день, вот это всё, ну, работники этого СИЗО, они как-то потом совсем по-другому стали к нам относиться и понимали весь этот процесс, что понятно, что это политический процесс. Они все это уже прекрасно осознавали. Потому что там потом поменяли, конечно… Российская власть очень быстро стала менять всех, ну, таких основных, ключевых, ключевые позиции, заменять крымских на россиян. И там приехал, в это СИЗО приехал с Екатеринбурга, по-моему, новый начальник. И, знаете, такое отношение было, какое-то такое пренебрежительное. И я зашла, я добилась встречи и говорю: «Знаете что? Вы так не велите себя. Мы ни у кого ничего не украли Мы ни у кого ничего не забрали. Мы здесь сидим только потому, что у нас другие политические взгляды. Поэтому, – говорю, – нас с другими не равняйте». А я как раз зашла к нему и требовала, у них не было даже… Лето. Крым. Представляете? Закрытое помещение, а у них баня раз в две недели. Ну, это же ненормально. Это, вообще, что такое? Муж запрещал мне вообще говорить такие вещи в эфир. Потому что он не хотел, чтобы его жалели. И он говорит: «Скажи так, что условия такие, какие они есть». И я всегда так говорила. Но сейчас могу уже об этом сказать. Правильно? Я требовала хотя бы раз в неделю этой бани. Я уже не говорю о чем-то другом. Ну, и вот, конечно, такие вот моменты были.

И я очень хорошо помню, что я так сильно перенервничала, что я понимаю, что я не хочу расплакаться перед ними. То есть я сейчас если расплачусь, я покажу свою слабость, как бы я прошу чего-то. Я не должна ничего просить. Ну, они мне обязаны, не я обязана. Мы ни за что сидим. И я так сдерживаю себя, сдерживаю. А в какой-то момент просто вот уже всё, я понимаю, что сейчас расплачусь, и я поворачиваюсь, ухожу, так, чтобы показать, что я такая женщина, такая фурия, я хлопаю этой дверью.

И мне, значит, попадается один из работников, еще который… украинских еще. И он видит мое состояние. Они все прекрасно понимали, кто я, что я, за что мы сидим и так далее. Он меня хватает за руку и уводит в какой-то там дальний угол. И я ему говорю: «Что вы делаете?» А у самой глаза вот так, ну, слезы, уже всё, уже просто, ну, не могу даже сдержаться, они капают и всё. А он меня так за руки схватил и говорит: «Эльмира, ты всё правильно сказала. Ты всё правильно сказала». Вот как-то так. Ну, поддерживает. Понимаете? Я это к тому,

что, ну, к тому, что не все там. Понимаете?

І.: Не все так однозначно, як вони малюють. Вони ж малюють картинку.

Е.А.-Ч.: Да. Просто есть люди, которые… Ну, представляете, вот, например, он, условно, работал там в этом СИЗО. Да, это там… Я вообще представляю, как можно работать в СИЗО. Для меня это вообще ужасно. Но вот он работал там в этом СИЗО. И ему остался там год до этой пенсии. И он понимает, что он делает неправильно. Но он понимает, что у него год остался до пенсии. Понимаете? Ну, вот какие-то такие вещи. И там таких историй очень много, на самом деле. Очень много. А количество людей, которые проголосовали, ходили на этот референдум, там не больше 30%, и в основном это пенсионеры. И те бывшие работники спецслужб (НКВД), которые там когда-то получали преференции, квартиры на ЮБК и так далее, и так далее. Понимаете? То есть, по сути, это хорошая такая махинация России. Всё, что там произошло, – это хорошая махинация России.

Вчера, я специально смотрю все эти передачи, праздник по поводу седьмой годовщины «присоединения» Крыма к России, когда Путин выступает на сцене и рассказывает новую историю. Так там же, ну, каждую фразу бери – и 25 у тебя будет аргументов, что он врет. Но они вот таким вот образом людям, особенно старому поколению, они хорошо. Но опасность в том в Крыму, как мне кажется сейчас, – это молодое поколение. Вот эти наши детки.

І.: Вони їм теж вкладають в голови.

Е.А.-Ч.: Конечно. А что мы им вкладываем в голову? Поэтому, понимаете, это страшная такая трагедия, по сути. Я когда-то читала Алексея Толстого «Эмигранты», знаете, есть такое у него произведение. И читала так для себя и не до конца понимала вот эти вот все ностальгические по Родине плач. Я тогда как-то так скептически ко всему относилась. А сейчас я понимаю. Потому что сейчас, находясь в Киеве, я понимаю, что я не дома. Да, Украина – это наша Родина. Ну, страна, в которой мы живем. Я ее люблю. Украинцев очень люблю, правда. Очень много одинакового у нас: история, внутреннее какое-то наше, культурная идентичность какая-то одинаковая у нас все-таки, ментально мы как-то друг друга можем понять, даже слова некоторые абсолютно одинаковые. Но я себя здесь чувствую в гостях. Потому что дома я себя чувствую только в Крыму. И я не хочу здесь устаканиваться. Я не хочу здесь искать работу себе постоянную. Потому что это столица. Да, здесь круто и классно, и есть много возможностей. Я все-таки рассчитываю на то, что мы вернемся домой, я вернусь к себе домой. Вот. Ну, вот так. Что еще сказать по событиям того года? Я не знаю.

І.: А от ув’язнення і оце його звільнення, як оцей момент ви пережили? Коли вам стало відомо? Можливо, вас повідомили.

Е.А.-Ч.: Смотрите, значит, ситуация как происходила? Ну, как бы мы уже, в принципе, получили приговор, 8 лет. И мне Ахтем говорит, он меня уже тихо-тихо готовит к тому, что вот он поедет по этапу, и говорит мне: «Эльмира, ты, пожалуйста, мне купи, найди и купи мне такую безрукавку, чтобы внутри был мех, а снаружи вот как кожаная. Потому что, – говорит, – сейчас пойду по этапу, там вот эти все поезда, чтобы не простыть». Он говорит: «Сейчас самое главное…» И мне он всегда так говорил: «Я, – говорит, – себе задачу ставлю: чтобы я вернулся здоровый. И твоя задача – чтобы ты осталась здоровой». Потому что я всё через сердце. Понимаете? Какие-то вещи – оно всё от мамы его. Его же мама умерла. А потому что очень сильно страдала и мучилась. И я ее очень хорошо понимаю.

И, знаете, такой даже момент у нас был в семье. Я старалась всегда заезжать к ним раз в недельку, просто рассказать какие-то новости, как-то их так подбодрить немножко, родителей. И получилось так, что я решила, ну, мне хотелось,

чтобы он всегда был такой аккуратный, чистый, чистоплотный, даже там находясь. Он очень за собой следил, он всегда был выбритый, всегда ногти у него. Ну, чистоплотный такой. Но мужчина есть мужчина. И вот мы с ним так договорились, что он рубашку, например, одевает, потом, когда мы с ним встречаемся, я как защитник могу к нему приходить вот в эти следственные кабинеты, он приходит в этой рубашке, я забираю у него эту рубашку. А сама на себя я одеваю его рубашку. И мы вот так вот обмениваемся. То есть я ему даю чистую, он мне дает грязную, и я ее как бы опять одеваю. Нельзя же ни с чем выходить. И вот так вот мы друг друга… Да.

И я так устала, уставала очень сильно: и морально, и физически. Каждый день из Бахчисарая в Симферополь, обратно. И я в какой-то момент вдруг решила, думаю: «Нет, я сначала к родителям сегодня заеду, чтобы я субботу-воскресенье уже просто была дома». А в субботу и воскресенье СИЗО не работает. Я там с понедельника по пятницу – как на работу, к ним туда ходила.

И получается, что я приехала к родителям, и она говорит: «Эльмира, как дела? Как там Ахтем?» Я говорю: «Да вот, нормально. Рубашку ему поменяли. Не переживайте. Он чистенький, аккуратненький. Всё хорошо. Настроение у него хорошее». Она говорит: «Да? Рубашку?» Я говорю: «Да». Он говорит: «Дай мне эту рубашку». А я ей говорю: «Алия Ханум (а ее Алия звали, а «Ханум» – это такое уважительное отношение), она воняет (извините, но правда) тюрьмой. Она не пахнет Ахтемом. Она воняет тюрьмой». Она говорит: «Нет. Дай мне эту рубашку».

И я ей дала. Вы знаете, там такой запах. Это же камера. Там и сигареты, и… Ну, чего там только нет, в этом запахе. Ну, вот для меня это устойчивый… Я сейчас говорю, а у меня в носу этот запах стоит, вот этот запах тюрьмы. А она взяла эту рубашку, вот так вот к себе прижала и говорит: «Это мой сын». Понимаете? Ну, и, естественно, вот рак, он ее убил, по сути.

И вот мне Ахтем всегда говорил: «Самое важное, я себе задачу поставил, чтобы я остался здоровый. И важно, чтобы ты осталась здоровая. Чтобы к тому моменту, когда я вернулся, а у нас с тобой еще будет долгая жизнь, ты была здоровая». Вот он мне всегда ставил такую задачу.

И он мне говорит: «Вот купи мне эту тужурку, чтобы я там не простудился нигде, чтобы всё было закрыто». Я говорю: «Хорошо». Сама иду на рынок, смотрю на эти безрукавки. Они есть, я их вижу, но я не могу их купить. Как бы, вроде, я внутренне соглашаюсь с этой несправедливостью. И он мне говорит: «Ты мне купила?» Я говорю: «Не нашла». А сама понимаю, что надо взять, но не могу, у меня просто вот внутренне не поднимается рука. Понимаете? И я так сама себя, обычно еду и сама себя уговариваю: «Ну, ничего, Эльмира, ты не знала географию Российской Федерации. Сейчас его отправят куда-то. Зато узнаешь географию Российской Федерации, что там у них есть, полезные ископаемые, территории и так далее». Ну, как бы мы готовились к тому, что вот.

И вот в один день я прихожу к нему, и он мне говорит: «Ты знаешь, вчера произошла очень странная встреча. Ко мне, – говорит, – пришли какие-то два генерала и сказали, что вроде бы как меня освобождают, но я должен подписать бумагу о помиловании».

Я, естественно, это так всё восприняла. Потому что я знала, что Украина борется за Ахтема. Я знала, что… Ну, я ему эту информацию приносила всю. То есть и от адвокатов наших, и из средств массовой информации, и от наших лидеров – от Мустафы Джемилева, от Рефата Чубарова. Я видела эту информацию, что они борются, Украина борется, что на каждой международной площадке имена всех заключенных говорятся. Не только наших, но и всех, кто сидит, и не только по этому делу. На тот период уже их очень много стало, этих дел. И мы, кстати, вот еще один такой интересный факт. Перейду потом к этому. Сначала расскажу, потом про «Крымскую солидарность» вам скажу, как она образовалась. Тоже, мне кажется, это уникальные вещи, уникальные.

Значит, я, естественно, восприняла это с такой радостью и не задумываясь об этом заявлении о помиловании. А он мне говорит: «Я отказался». Я на него смотрю и говорю: «Ахтем, как ты мог?» Он говорит: «Я не могу отказаться… ой, согласиться на это заявление о помиловании.

Ты понимаешь? Я, – говорит, – знаю, что ты сейчас будешь плакать. Но я не могу. Потому что, ну, во-первых, я не виноват. Во-вторых, я не собираюсь просить помилования. У кого я должен просить помилования?» То есть для меня это был такой шок. Потому что я посчитала, что это, ну, такая возможность, тебя вот освободят. И ты просто вот… Я говорю: «Ну, хорошо, давай я напишу это помилование за тебя». Он говорит: «Нет, ни ты, ни родители писать помилование за меня не будете. Я принял решение. Это мое решение. Вы должны это принять». В общем, ну, вот информация, которой я владела. Но потом как бы я понимала, что какие-то дальнейшие переговоры все равно идут.

Мы уже готовились на этап, по сути. Безрукавку я ему так эту и не купила. Но в один день мы приезжаем, с сыном тогда я почему-то была, я не знаю, видимо, по каким-то делам тоже он меня привез в Симферополь. Я захожу в СИЗО, и там на первом этапе парень, который проверяет… Там первый этап – это проверка документов. И вот я даю ему… Они уже даже у меня паспорт не проверяли, потому что они знали, что я, кто я. И вот я прихожу к ним, они говорят: «Слушайте, а вас, по-моему, нет», – он мне говорит. Я говорю: «В смысле?» Он говорит: «Ну, по-моему, вашего мужа вывезли». Я говорю: «Как вывезли?» Он говорит: «Ну, вы зайдите. Но, по-моему, – говорит, – его нет». Второй этап – идет проверка тебя. Ну, как бы всё проверяют, сумки оставляешь, берешь только необходимые документы там по делу и так далее. И третий этап – ты выписываешь разрешение на посещение Следственного комитета. И когда я зашла вот на этот третий этап к девочкам, они мне говорят, что: «Мы вам не даем разрешение на посещение, потому что он отсутствует в СИЗО». Телефоны ты все оставляешь на этапе втором.

Я иду к начальнику СИЗО, захожу к нему и говорю: «Почему вы мне не даете встречу с мужем? Где мой муж?» Он мне говорит: «Вы не переживайте. Это хорошая новость. Но я вам больше ничего сказать не могу. Езжайте домой».

Значит, всё, меня не пустили. Я ухожу, беру сумку, выхожу, звоню нашему адвокату Полозову и говорю: «Николай, Ахтема в СИЗО нет». Он говорит: «Понял. Ты где?» Я говорю: «Ну, я вот возле СИЗО. Что мне делать? И, вообще, меня очень сильно это беспокоит. Потому что, ну, что значит «вывезли»? Куда вывезли? В каком направлении? Это этап или то не этап? Что это?» Значит, Николай там по каким-то своим каналам узнает, ему перезванивает какой-то работник ФСБ и приглашает нас подъехать на какой-то задний двор аэропорта симферопольского. Мы едем туда. Я, естественно, очень сильно нервничаю. Приходит там какой-то мужчина. Мне не разрешают выходить из машины. Выходит Полозов, они общаются, и Полозов говорит о том, что супруга очень сильно нервничает. И он открывает так дверь, но себя как-то так не показывает, они как-то так одеты – ну, не опознаешь его. Он говорит: «Вы не нервничайте, всё хорошо». Но я, естественно, очень сильно так возбуждена, говорю: «Вы мне не говорите нервничать/не нервничать. Потому что я должна увидеть своего мужа, что с ним всё в порядке. И пока я его не увижу, что он живой и здоровый, я, – говорю, – не успокоюсь. Это что такое? Я, вообще, сейчас буду поднимать волну. Я сейчас буду давать интервью всем украинским СМИ. Потому что я не знаю, где мой муж».

И они, значит, уходят, с Полозовым что-то там они обсуждают. И, видимо, они согласились на то, чтобы я не давала пока никаких интервью, они мне покажут Ахтема. И, значит, меня берут, там ведут куда-то, очень долго мы шли, там где-то какие-то задние дворы этого симферопольского аэропорта. Стоит какой-то такой вот автобус, полностью весь затонированный. И он мне говорит: «Значит, сумку вы оставляете мне. Телефон – мне. Разговаривать нельзя» (ну, указания). «Вы, – говорит, – его увидите и выходите. И после этого вы не даете никаких интервью». Я говорю: «Хорошо».

Значит, мне открывают дверь. Я захожу в этот автобус и вижу, что полный автобус людей в балаклавах. И где-то там я слышу, Ахтем кричит мне: «Эльмира, я здесь». И он встает, я его вижу, и я у него по-татарски спрашиваю, я говорю: «У тебя всё в порядке? Что происходит?» Он мне говорит: «Я не знаю. Позвони Мустафа-ага».

Он мне говорит это по-татарски. И тут, я же обещала не разговаривать, значит, меня быстренько выводят, что разговаривать нельзя, почему вы так делаете и так далее, и так далее. В общем, отдали мне все вещи, взяли с меня слово, что я не буду никакие интервью давать, пока не разрешится ситуация.

И мы, значит, с Николаем Николаевичем вместе сидим в машине в этой нашей и думаем, что делать дальше. И Полозов загружает какую-то… у него в телефоне есть какая-то такая программка, где он может отслеживать все самолеты, которые есть. И он увидел, что какой-то неопознанный самолет стоит у нас в аэропорту. И мы вот как-то интуитивно так с ним подумали, что это вот этот самолет. Потом он куда-то взлетает, и мы отслеживаем его, он летит в сторону Анапы. Ну, у меня начинается второй этап истерики. Потому что я думаю, что это не обмен, это воровство. Они, говорю, сейчас его увезут черт знает, куда и всё. И что будем делать дальше?

В общем, мы прозваниваем сюда, в Киев, я звоню Мустафа-ага. Он говорит мне: «Эльмира, на самом высоком уже уровне произошли договоренности. На самом высоком уровне: между Петром Алексеевичем, между президентом Турции Эрдоганом, между Путиным по поводу этого вопроса. И давай дождемся, посмотрим». Я ему говорю, я как бы очень сильно нервничаю и говорю: «Послушайте, но его увезли в Анапу. Я вижу, что он в Анапе, там. Вот самолет туда улетел». Он говорит: «Ну, не делай пока поспешных выводов. Давай дождемся». Мы же отслеживаем этот самолет, сидим, смотрим. И тут он опять встает, улетает и летит в сторону Турции. Вот тогда меня немножко, конечно, отпустило. Отпустило, и когда он уже приземлился туда, Ахтем, конечно, позвонил мне первым делом и сказал, чтобы я выезжала в Киев. Вот. И я поехала в Киев. Вот так это произошло. Да. Не верилось до последнего дня, конечно, не верилось.

А Крым это так воспринял, честное слово. Мне звонили мои подруги и говорят: «Эльмира. У нас такое ощущение, как будто Новый год: все ходят друг к другу в гости и поздравляют». Потому что, ну, никто не верил. Никто не верил, что так получится. И после этого люди какую-то надежду получили, что... Какой образ Путина у нас был? Непреклонный, никого не отдает, делает что хочет. Да? И все подумали, что если Чийгоза, а ведь у него позиция на суде была не оборонительная, он не оправдывался – он нападал. И такая позиция, ну, мы понимали, что, ну, не прощают такие вещи. И если его освободили, у людей появилась надежда на то, что это всё когда-то закончится. Понимаете? Вот такими вот событиями они живут.

События Нагорного Карабаха – тоже. Это вот для них для всех – то, что это не навсегда. Вот это.

А для нас, для крымских татар, сейчас задача № 1 – это хотя бы сохраниться, не ассимилироваться, сохранить себя как нацию. Потому что мы столько прошли. Да, государственность. Но я уверена, что это было не… Если верить теории Гумилева о эволюции нации, то я уверена, что наша государственность – Крымское ханство – это не был период пика. Мы еще не достигли своего пика. Если принять, что вот после первой аннексии Крыма там были десятилетние партизанские сопротивления этой аннексии, потом миграция большого количества населения в Турцию и другие страны, обезземеливание крымских татар. По сути, вот это искоренение того, что ты есть хозяином этой земли. Потом 17-й год – своя трагедия. Потом 44-й год – трагедия. И все эти трагедии все равно не привели к потере нации, мы сохранились. Значит, это не просто так. Значит, самое главное сейчас – нужно сохраниться и продолжать жить, развиваться у себя на Родине. Но самое главное – получить поддержку украинского государства и восстановить эту справедливость. Восстановить крымскотатарскую национальную территориальную автономию. Не бояться этого. Не ждать, что татары когда-то объединятся с Турцией. Ну, это абсурд. Правда?

Просто вместе рука об руку украинцам и крымским татарам строить это государство. А оно будет прекрасным. Будущее нашей страны прекрасно. Оно по-другому не должно быть. Такие люди у нас, такие ресурсы. Просто у нас постоянно кто-то третий вмешивался.

І.: Ну, так. Стільки руйнувань було в попередній період. І він же не так давно був, весь радянський період. Я вже не кажу про імперський період. Я кажу про той радянський період. Скільки було знищено українців, еліти інтелектуальної, еліти української. Зрозуміло, що це негативний генетичний відбір відбувався. І тепер, щоб відновити це все, теж треба час. Воно не може відбутися просто так. І багато залишків від тих радянських часів є і в економіці, і в політиці. І ця система олігархічна, вона ж теж тримає цю економіку, не дає їй розвиватися. Але вони – і ваші, і наші – вони ж трудолюбиві. Якби свободу дати людям займатися на своїй землі своєю справою, то мені здається, що ця земля – тут нічого не треба робити, вона само почне просто зростати, якби дати свободу цьому всьому. Ну, але ж, бачите, як ви кажете, ми не цінуємо, поки ми не докладаємо великих зусиль, поки ми не боремося, поки ми не розуміємо, за що ми боремося. Тому що коли не виникає потреби боротися, то ми так і цінності не знаємо того, що ми маємо. Тої ж самої землі.

Е.А.-Ч.: Вы знаете, такой интересный факт. Вот у нас в нашем творчестве, в народном творчестве, среди песен крымскотатарских народных очень много песен о любви к Родине. Они, мне кажется, даже превалируют над песнями о любви к женщине. Очень много песен о любви к Родине. И это удивительно. И украинские тоже вот эти вот, почему они так трогают меня? Я всё время думаю: почему так трогают меня некоторые песни украинские, особенно вот эти «повстанські»? Ну, потому что они тоже про любовь к Родине.

І.: Ну, так. Тому що стільки було боротьби, і навіть за цей період недавній, навіть за минуле століття, починаючи ще з цієї революції 17-го року на території України скільки крові пролилося.

Е.А.-Ч.: Да.

І.: І це ж все за землю. І це ж все за Батьківщину.

Е.А.-Ч.: За незалежність, так.

І.: І це ми зараз з вами. Ви маєте результат повернення свого народу, і ви бачите це на ваших очах. Ми мамо незалежність України вже. А скільки людей загинули, які навіть не могли бачити це у найближчій перспективі.

Е.А.-Ч.: Вы знаете, я вот такую фразу вам сказала и до конца ее не раскрыла. О том, что мне кажется, что мы более взрослее как народ. Потому что мы внутри себя, это так со стороны кажется, что мы очень монолитные, но у нас внутри очень много противоречий. Очень много. Мы все постоянно копошимся друг в друге, там ищем что-то. Но в моменты опасности, когда нужна абсолютно полная мобилизация, у нас назад уходят все наши противоречия. Мы мобилизируемся как один фронт. Вот это какая-то, знаете, на каком-то генетическом уровне происходит. Вот правда. И отбрасываем все какие-то (ну, как сказать?) противоречия. Мы говорим: «Сейчас вопрос вот этот важный. Мы сюда все усилия бросаем, а дальше разберемся». Ну, вот украинцам нужно этому научиться. Понимаете? Вот они не могут иногда какие-то свои внутренние противоречия выбросить и сказать: «Сейчас задача вот эта».

І.: Ну, ви розумієте, по-перше, велика територія і багато людей, і люди настільки… Все-таки в вас люди однорідніші набагато. І навіть не в плані того, що вони на різних територіях. Вони взагалі звикли без землі, будемо так казати. А тут же ж як? Радянський Союз, і робилося все, щоби розділяти. Розділяти менталітети, якісь територіальні особливості і так далі. І ми ж знаємо історію, що вона теж з давніх часів розвивалася по-різному, в різних як би частинах України. І ворога маємо, який на цьому спекулює. І те, що скільки було українців вивезено з України теж, розкуркулено і в Сибіру скільки було. А скільки було росіян привезено в той же самий Донбас навіть до того. І росіяни з Радянського Союзу, з різних республік. Так що тут робилася така політика оцього переміщування, оцього викорінення із своїх земель, і оце таке перекотиполе,

щоб перетворити людей на оце перекотиполе, яке не прив’язане до землі, не знає своєї ідентичності і яким можна маніпулювати. Заплатив той більше – з тим будемо, заплатив той більше – з тим. Але були люди вкорінені. Були люди, які генетично були вкорінені в це все, і залишаються до сих пір. І на цих людях тримається: нація тримається, культура тримається. І культура, як вона знищувалася, вихолостити треба було це все. Але ж народ навіть не маючи офіційної культури, він народну культуру створює. Якщо він не може без творчості, він мусить виживати якось, і духовно, в тому числі. І народна творчість, українська народна творчість, наприклад, багатюща, вона така поетична.

Е.А.-Ч.: Поетична.

І.: Так що я думаю, що ви праві в тому, що є дуже багато спільного і в історії, і в пережитому.

Е.А.-Ч.: Я так думаю, що зараз, навіть зараз, ми дуже мало про це говоримо. Розумієте? Дуже мало. І це потрібно говорити. Потрібно говорити. Бо я була в Херсоні – так там ужасные настроения. Ужасные настроения. Историю Херсонщины они починають з Екатерины. Ну, це ж неправильно. Це не вірно. А що було? Дике поле? Нет. Поэтому, понимаете, очень мало исследований вот этого. Очень хорошая книга недавно вышла Петра Кралюка, Острожская академия – «10 тисяч років разом». Я так думаю, что это единственный такой материал, который очень серьезный и который рассказывает о наших взаимоотношениях по-честному, как есть. Но такого нужно больше.

І.: Так.

Е.А.-Ч.: Надо молодежи об этом говорить. Потому что так сложилось, что, ну, как бы информации очень мало. Очень мало. Да, мы где-то открыли друг друга. Но у нас еще столько нужно, такой охватывать колоссальный объем информации, что… Это только усилит нас, обогатит. Но на это пока…

І.: Ну, але ж, бачите, можемо трішки ще повернутися до Криму. Крим теж буде змінюватися, і не на кращу сторону за цей період. І теж будуть наслідки негативні.

Е.А.-Ч.: Так. І екологічні, в першу чергу.

І.: Екологічні. Так?

Е.А.-Ч.: Екологічні, так. Потому что они там сносят, ну, вот эти вот пригорки, сносят деревья, используют прибрежную территорию для добычи там этого песка, вот этого, такого вот мелкого. Да? У нас будут очень большие… Ну, и плюс, с водой проблемы большие. Они ведь стали артезианские скважины рыть, получается. А это очень сильно изменит баланс воды. Мы получим очень большую проблему с экологической точки зрения. Плюс, они сейчас очень сильно пытаются изменить культурную карту Крыма.

И я не могу не сказать о ситуации с ханским дворцом, например. Потому что вы знаете, что после депортации 44-го года практически все объекты материальной культурной спадщины крымских татар периода Крымского ханства, Золотой орды, они были уничтожены, снесены. Кладбища сносились, мечети перестраивались в склады, в кинотеатры, в школы и так далее. Единственное, что у нас осталось благодаря усилиям директора ханского дворца Марии Кустовой, она была ученицей Усеина Боданинского. И она, для того чтобы сохранить дворец, она прибегала к определенным хитростям. То есть она заменяла слово «крымскотатарские» на какие-то другие. Например, «выполненные крымскотатарскими мастерами образцы». Она писала: «выполненные персидскими мастерами образцы». Чтобы как-то сохранить этот объект. Ну, и плюс, безусловно, бахчисарайский фонтан Пушкина без Бахчисарая – ну, как это? Да? И без ханского дворца. По сути, это и было причиной того, что Бахчисарай и Джанкой… Вот Джанкой, правда, только не знаю, почему его оставили, топонимику не поменяли, Бахчисарай и Джанкой остались. Топонимика была изменена полностью и так далее. Я уже не говорю о том, что люди другие заселены.

И у нас остался единственный объект – это ханский дворец.

Это не просто памятник для нас. Это не просто культурное наследие. Это символ, это стержень нашего рождения, зарождения, развития и будущего на этой территории. Понимаете? Все, кто жили в местах депортации, и которые по каким-то там причинам оказывались в Крыму, у них всегда было два задания (спросите у любого крымского татарина). Первое – посетить ханский дворец. И второе – привезти кусочек земли. Всё. И, несмотря на то, что в экскурсии ханского дворца не было ничего про крымских татар или сказано там, вообще, опять очередные сказки про кровожадных, ужасных работорговцев, крымских татар, все равно посещение этого дворца считалось очень такой обязанностью. Потому что это наше. Мы не слушали историю. Мы просто смотрели как бы и питались, вот оно, элементами какими-то отдельными сохранившимися. Потому что после первой аннексии там тоже много что перестроено было, по сути. Мы не имеем ханского дворца периода Крымского ханства. Мы имеем перестроенный образец крымскотатарской архитектуры, который Екатерина перестраивала, потом какие-то маляры перекрашивали по-своему, потом там был госпиталь в свое время и так далее, и так далее. Но, тем не менее, вот для нас это важно.

И сейчас Россия всё, что делает, опять, вот если через три года, по-моему, после первой аннексии Екатерина сделал свой тур по Крыму, по вновь обретенным землям, так сказать, и ханский дворец был перестроен к ее приезду, так через три года после этой аннексии они стали перестраивать нам ханский и называть это… Понимаете, особенность Российской Федерации сейчас в чем? Она очень так тонко манипулирует, подменяет понятия. Она вроде бы не говорит про перестройку. Она говорит про «первоочередные противоаварийные работы». И ты понимаешь, что дворец в аварийном состоянии. Он действительно в аварийной ситуации находился, да. Потому что в течение 25 лет на него никто не выделял финансирование. А если я скажу о том, что заповедник был переведен на хозрасчет, ну, это нонсенс. Как можно заповедник переводить на хозрасчет, где столько объектов? 182 объекта – посадить его только на билеты. Ну, это же смешно. Да, он действительно был в аварийной ситуации. Да, он нуждается в реставрации. Но он не нуждается в перестройке. Он нуждается в реставрации. И россияне умеют реставрировать объекты, когда хотят. Но в данной ситуации они применяют новые технологии, строительные материалы новые. Они не исследуют объект. Они просто его переделывают. Они сносят кровлю и ставят свою, с новой черепицей. И вроде бы кто-то задаст вопрос: а какая разница, татарская черепица или современная? Так большая разница. Это же элементы жизни, экономики. Там такие узлы этой конструкции сложные, что, мне кажется, их исследовать надо, наблюдать нужно.

То есть вот, понимаете, и сейчас вот такая перестройка происходит практически по всем объектам ханского дворца. А зачем это делается? Что бы аутентичность потерять. Потому что, да, сейчас для нас это памятник. А что будет с поколением крымских татар, скажем, через поколение, если эта аннексия, оккупация сохранится? А то же самое, что с якутами в Якутии. А то же самое, что с Татарстаном, татарами в Татарстане. А то же самое, что с Башкортостаном. Когда приезжает вот этот башкирский татарин, и у него нет ничего внутри. Вот к чему это ведет. Потому что культурное наследие – это очень важная составляющая. Это элементы комеморации – то, что создает нашу память, визуализирует ее. А когда ее не будет, ну, соответственно, нет народа. А как мы потом? А потом они нам скажут: «А докажите, что вы здесь были». А они это смогут. Да. Абсолютно точно.

І.: Так. А що ви ще любите в Криму, крім бахчисарайського цього заповідника?

Е.А.-Ч.: Ой, я много что люблю. Я люблю запах полыни в степи. Я же степнячка. У нас же народ делится на несколько таких групп. Я отношусь к степному, к степным крымским татарам: вот Керчь, центральная часть – это мы. И даже немножко, ну, там чуть-чуть другой, конечно, состав, была еще Буджакская орда, которая находилась на территории Херсонской,

Мелитопольской области – вот там вот. Но мы как бы керчинские, моя Родина оттуда. Поэтому я очень люблю запах степи. Мне очень важно, чтобы простор был. Вот правда. Море люблю. Ему можно всё сказать. (Сміється)

І.: Це точно.

Е.А.-Ч.: Люблю горы крымские, загадочные такие, знаете. Крым уникален тем, что он может дать всё, что нужно человеку. Ты любишь горы? Пожалуйста. Ты любишь море? Вот оно. Ты любишь степи? Вот оно. Ты любишь историю? О-о-о. Там столько разных этносов, культур пересекалось, что кладезь невероятный. Ты любишь активный отдых? Пожалуйста. Ты любишь людей? Вот тебе. Да? Ну, очень любила… Вы знаете, мы, крымские татары, очень социальные. У нас иногда соседи играют большую роль, чем родственники. Потому что мы рядом живем. Да? За солью ты куда побежишь? К соседу всегда. И очень любила я с соседями пить кофе. У нас, ну, как бы кофе попить – это… попить кофе – это приглашение на беседу. Это не просто попить что-то, поесть. Это вот побеседовать. И я помню, что когда раньше ко мне приезжали подружки, еще бабушка моя была жива, а у нее всегда столько было разной информации в голове. Вот плохо, что я это всё не записывала. И ты стараешься очень быстро накрыть на стол, чтобы потом сидеть разговаривать. А она говорила: «Неправильно». Потому что когда люди приходят, нужно постараться их как можно больше удержать. И ты берешь, у нас такие есть, дегирмен называется, кофемолка, такая длинная, старая. Она из двух частей. Нижнюю часть открываешь – туда кофе засыпаешь. Или верхнюю часть. Да, верхнюю часть засыпаешь и вот так вот прокручиваете, и оно всё падает вниз, получается. И она говорит, что вот гости пришли, ты их позвала, они сели, и вот ты берешь этот дегирмен и начинаешь крутить и спрашивать: «Как дела? Как родители?» То есть это вот как бы начало. Да? Потом, пока ты заваришь кофе, пока оно дойдет. То есть это такой вот процесс, который, ну, как бы вот сближает людей. Вот так вот получается. И у нас вот как бы так принято, что ты идешь в гости, утренний кофе всегда с соседями. Ну, то есть не один, одному нельзя. И вот очень скучаешь по этому, конечно. По общению скучаешь. По людям по своим скучаешь. Даже по тому, по чему никогда не думал, что будешь скучать, скучаешь.

У нас в месте, где мы живем в Бахчисарае, там, ну, как мы в такой низинке, в балке у нас дом находится. И там, ну, естественная балка такая. И там, получается, земля в некоторых местах иногда обваливается. И есть такая птичка, юрок называется. Она такая цветная, красивая. Такие сочетания природные цветов, ну, просто невообразимые: знаете, там какие-то бирюзовые, желтые яркие, голубые, красненькие. То есть такая вот птичка, которая разноцветная просто. И они не вьют гнезда, они роют норки вот в этих вот, там, где обрываются эти склоны. И там откладывают яйца, выращивают птенцов и потом улетают. Ну, они не постоянные в Крыму, а вот как-то вот сезонами такими вот своими. И я даже вот по этим птичкам скучаю, поверьте. Даже по птичкам.

Я очень много работала всегда, времени не было обращать внимание на эти вещи. Но когда Ахтема посадили, я по субботам-воскресеньям всегда была дома. И так ты как-то стараешься же всегда себя отвлечь чем-то и начинаешь наблюдать за всем. И вот у нас во дворе растут деревья. Ахтем сажал там деревья, персики. Опять-таки, для внуков, для детей, чтобы они приходили и всё там было. Да? И было очень много воробьев. И они вот так вот… у нас сын поставил, ну, чтобы не было страшно во дворе, он поставил освещение. И вот этот провод от столба до этой лампочки вот так вот тянулся. И вот на этот провод высаживались воробьи, прямо такими стайками, они так щебетали постоянно, ну, и, естественно, внизу постоянно было грязно. И я возмущалась, постоянно мыла этот бетон во дворе. Потому что не эстетично очень. Люди приходят, и у меня там грязно постоянно. И я постоянно говорила: «Боже, ну, когда это прекратится? Ну, что это такое? Я уже устала от этих воробьев и от этой мойки».

А сейчас сижу и думаю: неа, я тысячу раз там мыла бы и этих воробьев сама зазывала бы. (Сміється) Настолько скучаешь. Настолько скучаешь. Это даже невозможно передать. А какое небо у нас там. Там же всё видно. Какое небо. А луна какая иногда выходит. Огромная. Невероятных размеров. Всё видно на ней.

І.: Карточка завершилася. Дві години двадцять хвилин.

Е.А.-Ч.: Ой, это так сложно.

Аблялімова-Чийгоз Ельміра

Псевдо

Роки життя

1975


Місце народження

м. Ангрен


Місце проживання

м. Київ


Вид діяльності

економістка, культурологиня


Категорія участі

Інформація відсутня


Тема

російсько-українська війна, окупація Криму

Дата запису

19.03.2021


Форма запису

відео


Мова оповіді

російська


Інтерв’юер

Ковтунович Тетяна


Місце запису

м. Київ, Український інститут національної пам'яті


Дозвіл оповідача

повна згода


Фонд №

1


Опис №

12


Одиниця обліку №

1


Фото

Інші відео й аудіо

Документи

Транскрипт


Інтерв'ю з Аблялімовою-Чийгоз Ельмірою, текстова транскрипція, частина 1

Інтерв'ю з Аблялімовою-Чийгоз Ельмірою, текстова транскрипція, частина 2

Статистика

.



5

Фондів

157

Інтерв'ю

495

Файлів

Усні свідчення Аблялімової-Чийгоз Ельміри про події окупації Криму, записані 19 березня 2021 року